Мы с Филом проводим вместе рекордное количество времени (разумеется, тайком), разговариваем, шутим и делим постель. Это уже больше, чем ничего. Конечно, не может быть и речи о совместных походах в ресторан, на глупые романтические комедии или приобретении общей тачки в кредит, но я как-то не замечала на этой планете ни общепита, ни кинотеатра, ни автосалона. Довольствуемся тем, что есть. И, что важно, Фил завязал со своей полиаморной херней и мне даже не пришлось скандалить с ним на эту тему.
(Парень, с которым не нужно скандалить — по умолчанию, лучший).
Фил сам заговаривает об этом одной ночью после очередного страстного соития. Он все еще во мне, сцеловывает бисеринки пота с груди, а я перебираю его волосы, завистливо думая, что и сама хотела бы быть андроидом, чтобы моя прическа выглядела также безупречно даже после продолжительного секс-марафона.
— Если что, я не делаю это ни с кем, кроме тебя, — сообщает он со своей обескураживающей прямолинейностью. Я более-менее к ней привыкла, но в такие моменты, как этот, все же смущаюсь. Это, можно сказать, почти признание — не в любви до гроба, но в верности. Наследники не верят в любовь до гроба, потому что уже давно мертвы. Их бесконечное полуживое существование не подразумевает выбора постоянного партнера. Это можно понять — уже через сто лет захочется отгрызть башку своей наскучившей пассии. Ну, как мне это объяснял Фил. А мне нравится слушать о их чудаковатом мире, пусть мой «парень», возможно, и все это выдумал.
Я не исключаю этот вариант до конца.
— Эм… — растерянно говорю я, — почему?
— Зачем мне кто-то еще? — откликается он.
— Да я почем знаю, — фыркаю я, — если ты забыл, наше «общение» и началось с твоих разглагольствований про пользу секса без обязательств.
— Верно, — соглашается Фил, — но пока ты жива, мне не хочется терять время.
Я нервно смеюсь и провожу рукой по лицу. А это мы еще не затрагивали тему моей лейкемии Шредингера – она толи еще есть, толи прошла по воле того же волшебства, что перенесло меня на тысячу лет вперед. Да, метко подмечено — «пока я жива». Учитывая мое феноменальное везение — вероятно, я найду свою гибель как-то иначе и куда быстрее. В любом случае, я благодарна за эти откровения Фила, обозначающие за мной некую ценность. Неслабую такую ценность. Если я правильно поняла, он намерен тусить со мной, пока я не преставлюсь. Ну, как минимум, трахаться.
— То есть ты не рассматриваешь вариант сделать меня вампиршей? — вырывается у меня.
— Нет, — быстро говорит он, — категорически нет.
— Боишься, что я тебе наскучу?
— Боюсь, что тебе не понравится та уродливая пародия на жизнь, что мы ведем, — помрачнев, делится Фил.
Я предчувствую, что это повлечет за собой долгий спор, что может похерить наше только-только зародившееся взаимопонимание, и спешу замять эту опасную тему. Увы, занимаясь любовью после, чтобы таким образом закрепить наш, хвала богам, теперь официально моногамный союз, я не могу выкинуть это из головы.
Я думаю об этом сейчас, когда мне угрожает вполне себе реальная угроза откинуться в непонятной заварушке.
Фил же мог как-то притащить сюда свое настоящее тело и «обратить» меня, как там это у них называется? Или… отцифровать мое сознание, чтобы я продолжила существовать в презренной ему «тушке болванчика»? Уверена, я смогла бы примириться с некоторыми особенностями такого бытия. Иные кажутся мне весьма удобными и скорее тянут на плюсы, нежели на минусы. Не нужно есть, по тысячу раз за день бегать в туалет, спать, мучиться от менструальных болей, несварения желудка или мигрени. Твои волосы, фигура и кожа всегда безупречны, и, кстати, чудесно благоухают чистотой и после физических нагрузок. Тебе не страшны сердечный приступ или рак, да и смерть в целом. Тебе просто напечатают новую шкурку и гуляй себе дальше.
А мое несчастное, взмокшее от духоты в вентиляции, задушенное адреналином, «оригинальное» тело слишком уязвимо. И временное убежище не способно защитить его от ада, воцарившегося на станции.
Громкий звук сверху заставляет меня напрячься — но пока я больше сконцентрирована на криках и шуме внизу. Зря. Что-то скребется по металлу, как будто кто-то вскрывает крышу огромным консервным ножом. У меня нет и малейшей догадки, что это может быть, но в одном я уверена точно: ничего хорошего. Я торопливо улепетываю по шахте дальше от звука, но он раздается снова, уже в другом месте. Небо резко распахивается надо мной, слепя яркостью солнечного света. Не разбираясь, как это вышло, я толкаю первый же люк и вываливаюсь на пол «школы».
Здесь тихо и никого нет. Долго переводить дух мне не приходится. Приблизившись, к окну, я вижу картину, от которой мое сердце ухает в пятки: странных тварей, кружащихся над соседним корпусом станции, и уже знакомых мне тигроволков. Монстры снуют среди мечущихся в панике аборигенов, вырывая из толпы фигуры, затянутые в серебро. Наследники, судя по всему, не самые лучшие бойцы – кто-то из них пытается отстреливаться, но быстро проигрывает огромным, голодным существам. Фил упоминал, что они — ученые-пацифисты, а не солдаты, и теперь я вижу наглядную демонстрацию беспомощности гуманных вампиров перед агрессией дикарей, сплотившихся с местной фауной.