К несчастью, моему плану не суждено сбыться. Здание сотрясается от еще одного сильного удара, и, сорвав крышу, словно ветер лист картона, под которым спал бедняга-бездомный, передо мной приземляется крылатая нечисть. Клыкастая пасть клацает возле моего лица, но наездник монстра не позволяет ему отгрызть мне башку и разом избавить от страданий, страха и сожалений.
Он спрыгивает на пол и мчится ко мне. По очереди открыв глаза, я вижу Дина.
— Пойдем, — командует он, увлекая меня, парализованную ужасом, на спину твари.
Ах, ты гаденыш, — устало думаю я. Лучше бы тебя тоже выпотрошили.
***
Большую часть «полета» я провожу в отключке, а оставшуюся предпочитаю не открывать глаза из-за боязни высоты. На меня снисходит равнодушие к собственной участи, и, прячась в темноте, я размышляю явно не о том, что намереваюсь делать дальше, когда мы где-то приземлимся. Плевать я на это хотела. У меня перед глазами так и стоит сцена прощания с Филом, наделенная особенным драматизмом в силу признания мной собственных чувств.
Я не понимаю, в какой момент это произошло – и просто качественный секс с мутным типом перерос в нечто большее, в полноценную влюбленность. От этого нисколько не легче, ведь сейчас Фил мертв. Реально или нет, но я сама видела, как он испустил дух (если это уместно употреблять к тому, кто в принципе не привык дышать). И, снова очутившись перед лицом пугающей неизвестности, я тоскую о том, что было между нами и стало некой обыденностью. Приятной обыденностью. В целом я привыкла и к жизни на станции, но наличие «отношений» с вампиром-андроидом (боже!) сделало эту жизнь намного лучше, чем она была бы без того.
Теперь его больше нет, а мне предстоит выстоять одной против новых невыясненных обстоятельств. Все сначала – будто я опять очнулась вместо своей одинокой постели с давно нестиранным постельным бельем на чужой планете, в чужом мире.
Чужом, крайне недружелюбно настроенном мире. И за меня некому заступиться. Единственный плюс – по крайней мере, пока меня не собираются убивать.
Дин сгружает меня на землю, и все-таки открыв глаза, я оцениваю обстановку: вокруг темно, зеленоватые сумерки плавно перетекли в местную густую ночь, но тут и там мрак разгоняет свет факелов. Из темноты выплывают очертания каких-то построек, невысоких, приземистых, словно жилища социальных отбросов на самых поганых окраинах Лондона. Сами дикари, снующие тут и там, спешивающиеся со своего живого транспорта, выглядят не сильно лучше. Многие из них вымазаны в крови, и кровь эта, надо думать, принадлежит разгромленным наследникам. Бедняжки… Они и правда обращались с аборигенами по-своему мило. И чем им отплатили дикари? Бойней?
— Где мы? — без особого интереса спрашиваю я у Дина. Он придирчиво осматривает меня на предмет повреждений, кричит что-то непонятное товарищам, и только после этого изволит ответить:
— Это — Ул'Бат, - сообщает он, так и не подобрав альтернативы набору звуков на понятном мне языке, — поселение Тар'Куал, моего народа.
Я отмечаю, что эти названия звучат куда жестче, чем все, что я слышала от Лили. Выходит, меня притащили в логово того самого племени дикарей-полиаморов. Самой Лили нигде не видать. Я надеюсь, что ей удалось улизнуть и вернуться к своим. По какой-то неизвестной причине ее товарищи внушают мне куда больше симпатии. Они не были такими агрессивными, как собратья Дина, примчавшиеся крушить колонизаторов на спинах мерзких существ. Существа, кстати, не задерживаются здесь, а, освободившись от наездников, взмывают в ночное небо. Шорох их кожистых крыльев вызывает у меня неприятную дрожь. Я похлопываю себя по плечам, разгоняя мурашки.
— И зачем я здесь? — любопытствую я.
— Энкира велела привести… — неразборчивое слово, — бледнолицую к ней.
Класс. Это именно то, что я хотела услышать, потеряв парня, а заодно и последние остатки стабильности в жизни. Кем или чем не была бы эта «энкира» я обязательно выскажу ей все, что у меня накопилось.
Дин ведет меня через поселение, и я улавливаю запах жареного мяса (очень сильно надеюсь, что животных, а не собратьев Лили), исходящий от самого большого костра. Он остается позади. Мы спускаемся по склону, где я чуть не сворачиваю шею в темноте, поскользнувшись на камнях, и оказываемся в пещере. Тут душно и стоит густой дым от каких-то жженых трав над еще одним костром. Энкира – я думаю, что это она – полуголая черная старуха, на которой только шкура тигроволка, намотанная на манер римской тоги, встает нам на встречу и пригибается, глядя мне в лицо живыми темными глазами.