Да какого дьявола! Пощадите! — умоляю я про себя. В моей черепной коробке становится слишком много посторонних, и, без сомнения, их впустила туда эта ведьма. Кому принадлежат эти голоса? Что им от меня нужно?
Я кое-как разлепляю веки и хочу закричать, обнаружив старуху, нависшую надо мной, но звук гаснет бульканьем в горле. Ее лохматые патлы закрывают нас плотным занавесом. Черные глаза буравят дыру у меня во лбу. Я машу руками в воздухе, но хоть, как я думаю, старая ведьма близко, я не могу до нее дотянуться. Она расплывается.
«Где он?» - повторяет она.
— Я не знаю! — выпаливаю я, и собственный голос звучит отдаленно и незнакомо. Я не сразу понимаю, что каким-то образом произнесла слова на языке аборигенов. Все эти шипящие и рычащие звуки больно дерут мое горло, саднящее после обжигающего напитка. Я будто выпила не травяной настой, а кислоту. Следом спазмы сжимают желудок и по всем окончаниям пробегают колючие искры. Я корчусь на шкуре, выгибая спину так сильно, словно в моем теле вообще нет костей. Жрица удерживает меня на месте, стиснув мои челюсти морщинистыми ладонями.
— Где он!? — повторяет она.
Перед глазами становится светло как днем. Я щурюсь в белизну, болезненную после мрака пещеры, и чувствую, как что-то оседает на ресницах. Снег? Смахнув его рукой, я смотрю на свою ладонь и вижу, что ее покрывает плотный слой пепла. Он падает с неба. Сквозь него медленно проступают черные шпили и остовы зданий незнакомого города. Его старинная архитектура смутно напоминает мне исторический центр Лондона, но это не он. Улицы пусты, а окна домов подобны рваным ранам. За ними ничего нет. Здесь больше вообще ничего нет. Все погибли — все обратились в пепел, но в этом видении я не одна. Здесь кто-то есть. Фигура вдалеке — ворот плаща высоко поднят, а темные волосы кажутся седыми из-за мелких белых частиц, неустанно падающих сверху.
— Эй, — зову я, и мой голос одиноко разносится эхом по мертвому городу. Переступая через обломки черепицы и камни, через скорченные мумии, я подбираюсь ближе. Еще немного и я увижу лицо.
«Акаши не могла быть завершена без души настоящего демиурга».
Я уже слышала это слово от Фила, но по моим же собственным просьбам, он вываливал на меня столько информации о своем мире, что мне трудно вспомнить, что оно значит. Я уверена, что это — нечто важное. Ключ к разгадке. Выход из лабиринта. Я спрошу у него. Это же он? Он блуждает среди руин погибшего города? Но он не может видеть и слышать меня. Теперь я — просто Тень. Пришелица из мира, которого больше нет. Призрак.
Я протягиваю руки, с каждым мгновением становящиеся все прозрачнее и бледнее. Пепел спокойно проходит сквозь них.
«У меня для вас хорошая новость: теперь вы будете жить вечно».
«Мне пора наконец-то проснуться».
Да, - соглашаюсь я. Хорошенького понемножку. Меня выбрасывает обратно в реальность, и, согнувшись пополам, я выплескиваю изо рта все содержимое желудка прямо на шкуру тигроволка. Старуха выпускает мою голову и отступает. В ушах стоит гул, постепенно стихающий и сменяющийся потрескиванием пламени в костре. От дыма и рвоты слезятся глаза. Я кашляю, пока не заканчиваю очищать пищевод от мерзкого пойла.
Вот это трип — невольно восхищаюсь я. Меня знобит, но в тоже время я рада снова ощущать свое тело — жизнь в нем, каждый мускул, орган и нервное окончание. Сквозь меня словно пропустили разряд в двести двадцать вольт. Ну… Мои мозги неплохо прожарились — это точно. Я пребываю в полном изнеможении, и мне понадобится время, чтобы собрать себя из осколков.
У входа в пещеру маячит Дин.
— Готовьтесь, — говорит ему старуха, — они придут за ней. И за нами.
[10]
Влад.
Он стоит под дождем, словно не замечая струи воды, стекающие по волосам и лицу. Воротник плаща поднят и деформировался от влаги.
Не поймешь — толи Хэмфри Богарт в одной из своих лучших нуарных ролей, толи все-таки Рик Декард в представлении Ридли Скотта. Ему бы точно не помешала шляпа, чтобы хоть немного укрыться от ливня, но это его не заботит.
Его взгляд жадно пожирает силуэты зданий перед ним, и, кажется, больше нет ничего – только он, дождь и город. Все детали размыты, как на потекшем акварельном рисунке, но я могу дорисовать их и за него. Туман, пришедший с берегов Эльбы. Барочные излишества Цвингера. Звон трамваев и колоколов. Фрауэнкирхе еще тянет к небесам свои волнообразные шпили. Сейчас тысяча девятисотый. Он еще не разрушен.
— Что? — человек в плаще чувствует мое присутствие, но не может меня увидеть.
— Дрезден, — говорю я, — каким он был до…
До… я теряюсь. Акаши просит дать ей более-точную инструкцию, чтобы сориентироваться в картинах моей ностальгии. Моей, не его. Он никогда не наблюдал Дрезден ни в начале двадцатого века, ни после трагедии, почти полностью стершей город с лица Земли, ни тогда, когда вся Земля стала выглядеть примерно как он в тот день – шестнадцатого февраля сорок пятого.