Стены пещеры испещрены примитивной первобытной живописью, но я оставляю ее изучение на долю Браун и других ученых умов. Нет ничего удивительного в том, что эти варвары имеют свою систему суеверий, которую увековечили здесь. Это часть мучительно-долгого эволюционного процесса, что еще не скоро приведет к созданию шедевров, достойных дрезденской галереи старых мастеров.
Остановившись у входа в пещеру, я торможу поток желчных мыслей.
Мне внезапно становится любопытно – откуда во мне эта злость, это презрение к дикарям? Из-за созерцания разгромленной станции? Или из-за того, что именно та же потребность к разрушению, всегда спорившая с противоположными устремлениями, и заставила прежних людей когда-то уничтожить себя, все созданное, все галереи, все города, как когда-то Дрезден? Он не просто так навязчиво всплывал из лабиринтов моей памяти, плотно переплетшейся с общим хранилищем данных Акаши. Не руины Дрездена после Третьей Мировой, ставшей последней войной человечества. Дрезден сорок пятого – предупреждение, что я видел своими глазами сквозь дым и пепел, оказавшись именно там в конце войны.
Люди сотворили много прекрасного, но и много ужасного. Мы вполне справлялись и без них. Вдруг их возвращение снова станет началом конца? Что, если Луиза тоже беспокоится об этом, и, не осмелившись сама принять судьбоносное для всех наследников решение, вернула меня, чтобы переложить его на мои плечи?
Люди обошлись жестоко и с ней. Я здесь ради нее. Остальное… не имеет значения.
Я шагаю в темноту пещеры, снимаю маску и сразу чувствую тяжелый, смрадный запах каких-то жженых трав, заглушающий даже аромат, ведущий меня, как нить Ариадны. Своды такие низкие, что почти касаются моей головы. Глаза быстро адаптируются к мраку – и, опережая движение старой дикарки, замахнувшейся копьем, я выпускаю оглушающий заряд в ее обнаженную тощую грудь. Инерция относит ее к дальней стене. Последнее препятствие на пути к цели кажется слишком уж простым.
Кристина лежит на каких-то шкурах, набросанных прямо на камень, возле догоревшего костра, и кажется мертвой. Но, подняв ее хрупкое тело на руки, я различаю слабое дыхание. Я вытаскиваю ее из пещеры, и, с первой порцией чистого, свежего, разряженного на высоте воздуха, ее птичье сердце заходится быстрее. Ресницы трепещут. Она кое-как разлепляет отяжелевшие веки и смотрит на меня невидящим взглядом.
— Ты жив… — сипло произносит она. Она меня узнала. Это хорошо. С остальными проблемами будем разбираться по мере поступления.
— Не совсем, но близко к этому, — нервно усмехаюсь я, поразившись тому, что хоть я еще и не вкусил ее крови, чувствую себя лучше уже от одного ее присутствия. Кристина тихо хихикает.
— Меня накачали какой-то наркотой, — сообщает она, — ух… наверное, меня до сих пор плющит. Кажется, у тебя красные глаза…
— Тебе не кажется, — подтверждаю я, хотя от ее слов меня захлестывает новой волной ненависти к презренным дикарям, а я толком не отошел от гнева из-за того, что они уволокли ее в свое гнусное логово. И, да, разгромили станцию.
— О, — бормочет она, — так вот как ты выглядишь по-настоящему.
Она отрубается снова, прежде чем я успеваю спросить, что это значит. Но и без того догадываюсь – ничего хорошего. Судя по всему, в голове у нее страшный бардак.
Она вообще… что-то помнит?