Как минимум, нас не собираются съесть. Но это не точно.
«Чтоб я постиг все действия, все тайны, Всю мира внутреннюю связь», — отвечаю я ему еще одной цитатой из книги, которую все еще сжимаю в онемевших от волнения пальцах.
А вдруг эти пришельцы — или кто они там — умеют читать мысли? Или, еще чего доброго, чип, вделанный в мой восьмой позвонок, транслирует весь бред из моей головы им напрямую, как гребаное шизофазивное радио?
Передо мной все еще черное стекло шлема, но мне почему-то кажется, что да.
Тот, кто за ним, меня слышит.
[2]
Филип Марлоу.
Мне часто снятся чужие сны. Должно быть, падают какие-то щиты, и общее информационное поле просачивается в мой разум, словно вода в брешь старой черепичной крыши. Сейчас я вижу именно ее — красную черепичную кровлю. Старинные дома с эркерами и лепниной. Мостовые, блестящие от дождя. Тяжелый от влаги воздух, приглушающий звон трамвая и ржание лошадей в упряжке. Сквозь туман проступают шпили готических сооружений и печные трубы. Кажется, это где-то на Земле. Я не узнаю этот город. Наверное, я никогда там не был. Или просто не помню его, ведь прошло уже слишком много времени. Страшно называть про себя эту цифру.
Я вижу этот город, задремав в кэбе после долгого перелета. Меня будит легкий электрический импульс, что Акаши заботливо посылает по позвоночнику, чтобы сбросить с меня путы сна. Приоткрыв глаза, я смотрю за тонированное стекло кабины, и вот он — похожий образ уже наяву. Здания из черного камня. Низкое небо, насаженное на башни и флюгеры. Толпа, месящая грязь мостовой.
Филигранно исполненная подделка. Макет в стеклянном шаре со снегом, только без снега.
Температура на этой планете никогда не падает ниже нуля.
Акаши, — зову я, барахтаясь на грани яви и сновидения, — что это было? Воспоминание?
Я думаю, что ваши воспоминания о каком-то городе на Земле наслоились на восприятие Некрополиса, — откликается она. — Кстати, добро пожаловать. Вам следует отложить толкование сновидений на потом и сконцентрироваться на других вещах.
Алгоритм Акаши не ошибается в своих прогнозах, однако никогда не дает точной формулировки. Она считает, что знать будущее в мельчайших деталях пагубно для ума. Она лишь предостерегает. И очень вовремя.
Я замечаю, что водитель отклонился от маршрута, скорее всего, рассчитывая свернуть в темный переулок и проверить меня на прочность. Никаких обид, это чертов Некрополис. Тут свои порядки. Но я не заказывал кровавый Диснейленд, а прибыл сюда ради важного дела.
— Плохая идея, приятель, — говорю я и, отодвинув в сторону край плаща, демонстрирую ему кобуру с бластером. — Меня это не интересует.
— Надо же, — фыркает он. — Ладно-ладно, босс.
Надеюсь, я не нанес ему оскорбления, — думаю я, но быстро решаю, что мне плевать. Меня не касаются проблемы очередного фанатика из культа смерти, повсеместно распространенного в Некрополисе. Он будет нарываться и дальше, пока наконец не найдет свою гибель. Все они находят. А после «перезапуска» проходят этот круг снова и снова. И не важно, кто ты, — жертва или охотник, если повторяешь один и тот же замкнутый цикл.
Кэб мягко приземляется на площадку зловещей махины госпиталя. Наверное, если бы не бесконечно идущий дождь, все выглядело бы не так безрадостно, но Некрополис специально отстроили именно здесь. Туманно, влажно, темно. Идеальное место для города, выполненного в темных тонах вечного декаданса.
В приемной я сталкиваюсь с Офелией, которая, судя по всему, меня и поджидала. Конечно. Акаши.
Интересно, как звучала подсказка, полученная моей старой знакомой?
Временами общение со всезнающим искусственным интеллектом напоминает гадание на картах таро. Какой архетип он подобрал для меня? Спрашивать у самой Офелии как-то неловко.
Слишком… много всего между нами. И еще кое-что, что мигом стряхивает с меня ностальгию и бросает в кипящую ярость.
— Ты с ума сошла! — возмущаюсь я.
— Меня к нему не пускают, — одновременно со мной говорит Офелия. Ее глаза — ясные, как хрусталь — блестят от слез.
Раньше они были зелеными, а не голубыми. Я быстро сканирую и другие изменения в ней, произошедшие с нашей последней встречи, и закипаю все больше. Она перекроила себя до неузнаваемости. Она… уже не она. Офелия, которую я знал, должно быть, сейчас погружена в стазис за тысячи световых лет отсюда. Ее прекрасное холодное тело с кожей, словно светившейся своей белизной на черничного цвета постельном белье. Грустный повод, по которому состоялась наша встреча, вовсе не мешает мне вспоминать эту картину. Ведь это я их познакомил. Но тогда она была куда умнее.