Я разочарован.
На нас таращатся буквально все, пока я оттаскиваю Офелию в сторонку. Ее прицеп семенит за нами — и эти взгляды раздражают меня куда больше, чем всех присутствующих вместе взятых. Две пары небесно-голубых глаз на ангельских детских физиономиях.
— Какого черта ты творишь? — рявкаю я, кое-как сдержавшись, чтобы не надавать Офелии по щекам. — Зачем ты притащила это сюда?
Гнев расцветает на ее лице пунцовыми пятнами.
— Ах, вот как ты теперь заговорил, — шипит она. — Не смей так…
— Дядя Фил, — пищит девчонка, цепляющаяся за ее руку. Меня не трогает ее милый вид и заискивающий взгляд.
— Заткнись, — требую я. — Я тебе не дядя. И не лезь, когда…
— Взрослые разговаривают, — заканчивает за меня Офелия. Она приседает на корточки перед девчонкой, оглаживает ее худенькие плечики и ласково воркует: — Мари, малышка, подожди, нам нужно поговорить.
Девчонка отлипает от Офелии, берет такого же белокурого мальчика за руку и отходит на безопасное расстояние. Мне становится чуточку легче, когда они не мозолят глаза, но я все еще вижу их боковым зрением. Контролировать периметр — привычка, наработанная годами, чтобы не схлопотать удар в спину или похерить цель. Кем бы ни были эти дети, здесь им угрожает смертельная опасность. Офелия — полная дура, раз притащила их сюда.
— Филип, послушай... — вздыхает она. — Я подумала, что это сможет его убедить. Если он увидит их… А если нет, они все равно должны проститься с отцом.
Святые угодники!
Я замахиваюсь для пощечины, но в последний момент прячу руку в карман плаща.
Остынь, — говорю я себе. Это Офелия, а не какая-то наркоманка из трущоб, пусть у нее и закатились шарики за ролики. Трудно не слететь с катушек, когда живешь такую долгую жизнь. Во времена, когда мы были любовниками, она терпеть не могла кукол, и вот, всего каких-то три века спустя, нянчится с ними с удовольствием. Она и сама стала куклой. Но я не обитатель Некрополиса, чтобы предвзято относиться к подобным вещам. Я не осуждаю. Опустим нашу старую интрижку. Офелия — нынешняя избранница моего друга. Я беспокоюсь о ней, даже когда она творит какую-то херню. Особенно, когда она творит какую-то херню.
— Сэм не их отец, — устало напоминаю я, — а созерцание двух болванок вряд ли поможет ему выкарабкаться. Зато тут найдется три тысячи желающих поглазеть, что у них внутри. Ты действительно хочешь, чтобы их пустили в расход?
— Я перезапишу их, — беззаботно пожимает плечами Офелия, и я наконец-то узнаю ее прежнюю. Такой она была до того, как преисполнилась слащавым бредом Гелиотрона.
Минуту назад она готова была растерзать меня за неуважительное обращение с ее питомцами, а сейчас признает, что с легкостью пожертвует ими. Они не более чем аксессуар. Потому я скептически воспринимаю игры Офелии в заботливую мамашу.
— Но я не смогу перезаписать Сэма, — потупив взгляд, грустно говорит она. — Этот упрямый осел… Он при смерти. По-настоящему. Он не проснется в капсуле, как мы.
Говори за себя, — злюсь я, но не озвучиваю этого вслух. Лучше я буду подвергаться ежедневному риску, — еще бы, с такой-то работой! — чем засуну настоящего себя на хранение и стану разгуливать в тушке болванчика.
— Не сольется с Акаши… — продолжает Офелия. — Кто-то должен уговорить его на отцифровку, пока не поздно. Эта болезнь… я слышала, что она уничтожает не только тело, но и разум. Счет идет на часы. Изменения могут быть необратимыми. Ты же здесь за этим, да? Для этого сорвался?
— Да, за этим, — признаю я.
Офелия кивает своим мыслям. Она смотрит на город за окном, размытый потоками дождевой воды, бьющейся в стекла. Трепещущий холодный свет делает ее загорелую кожу бледной, как прежде. Все-таки такой она нравилась мне больше.
Непривычно видеть ее живой?
Почти живой.
— Это все из-за тебя, — вдруг изрекает она, нахмурившись. — Это ты вдохновил его своим примером. Даже на Гелиотроне он отказывался жить, как все мы. И к чему это привело? Наш мир… наша семья… он…
Она драматически вздыхает.
Ах, значит, теперь она винит во всем меня.
— Он сам это выбрал, — обрываю я, — так что завязывай.
Офелия делает то, на что я не осмелился, — бьет меня по лицу узкой ладонью с тонкой полоской обручального кольца. Чип подавляет болевые рефлексы, и я испытываю скорее раздражение. Я предельно близок к тому, чтобы просто вырубить ее, зашвырнуть в кэб и отправить в Гелиотрон принудительно. А куклы пусть разбираются сами. Скорее всего, через пару часов от них останутся рожки да ножки. Никто не станет церемониться с тарелкой, в которой подан его суп.