Если до того на нас косо поглядывали, то теперь в открытую пялится весь приемный покой.
— Если он умрет, я тоже убью себя, — заявляет Офелия. — По-настоящему.
— Ладно-ладно, — сдаюсь я, прежде чем она снова начнет плакать или выкинет еще какой-нибудь финт. — Я уговорю его на отцифровку. Но ты должна убраться отсюда.
— Но как же дети? Пусть они хоть… — начинает Офелия, но мой недовольный взгляд вынуждает ее замолчать. Она кивает, признав, что этот аргумент не имеет веса в споре со мной. Приемы, к которым она, должно быть, частенько прибегает на Гелиотроне, здесь не работают. Это суровое место, а не их миленький кукольный мирок.
Я дожидаюсь, пока Офелия погрузит в кэб свой живой багаж, и, отсалютовав ей на прощание, иду справляться о визите к Сэму.
Врач непреклонен — «визит», если это можно так назвать, возможен, а вот разговор — нет. Даже будь я копией самого себя, подобное не разрешено. Инфекция опасна и пока плохо изучена. В стеклянный бокс, где содержится Сэм, вхожи только обслуживающие болванки. Для любого создания, наделенного разумом, риск слишком высок, ведь мы все связаны с Акаши.
Так что у меня не выходит исполнить обещание, данное Офелии.
Все, чем мне остается довольствоваться, — это постоять у плотного стекла, наблюдая, во что превратился ее супруг. Я радуюсь, что выдворил ее вон. Офелии нельзя это видеть — зрелище точно не для слабонервных.
Я едва узнаю Сэма в дряхлом старце, прикованном к койке и окутанном множеством проводов. Некогда сильное, могучее тело сморщилось, волосы выпали, кости и мышцы плотно обтянуты пожелтевшей кожей. Вся она испещрена синюшными пятнами, язвами, струпьями и свежими ссадинами. От появления новых Сэма берегут ремни, удерживающие его конечности, и, конечно, сильная доза седативных препаратов. Ему не дают приходить в сознание, ведь, охваченный безумием, он стремится поранить себя. Мне уже приходилось сталкиваться с больными, страдающими этим недугом, но я и не задумывался, что однажды это постигнет кого-то, кто мне важен. Я наблюдал чужие страдания с холодным, отстраненным интересом, задаваясь лишь одним вопросом: не случится ли это со мной?
Но где же он заразился? Насколько мне известно, на Гелиотроне еще не зафиксировано случаев заражения. Выходит, здесь, в Некрополисе? Но какого дьявола он тут забыл? Почему бросил свою игрушечную семью?
Он давно вышел в отставку.
Какой прогноз? — обращаюсь я к Акаши, задумчиво поглаживая кожу над чипом, вшитым в загривок. — Впрочем, ты ведь не ответишь, да?
Верно, — соглашается она. — Я боюсь, что ответ на этот вопрос вас расстроит. Если вам будет угодно, я могу просчитать вероятность… или подобрать подходящую метафору?
Нет, не нужно, — откликаюсь я. — Лучше скажи, есть ли способ обойти «Астральный вектор» и сделать копию сознания без разрешения носителя. Если от сознания еще что-то осталось.
Вам известно, что нет, — отвечает она, и, если бы у нее был голос, сейчас он звучал бы с сожалением. — Правила едины для всех.
— Забавно, — бормочу я себе под нос, будто Сэм может меня слышать и поддержать беседу. — Мы так много размышляем о смерти, не имея представления, что это, но, столкнувшись с ней, оказываемся совершенно беспомощны. Да, старик?
Я улавливаю вибрацию от шагов, прежде чем в поле зрения появится медработник, и затыкаюсь. Едва ли он горит желанием ввязаться в пространный философский диспут. Специфика работы в госпитале делает персонал по-своему циничным. В городе, где смерть, — что-то вроде аттракциона, у них хватало работы и до возникновения инфекции, сделавшей небытие реальным, как никогда. В последнее время случаи участились.
Хорошо, что на Гелиотроне Офелия в безопасности. Сэм не хотел бы, чтобы она разделила его участь. Мы живем слишком долго, чтобы верить в вечную любовь. Его супруга погорюет, но найдет себе кого-то еще.
— Попрощались? — хмуро интересуется медработник. Я подмечаю, что он тоже предпочитает носить оболочку, вероятно, в целях безопасности, но без всяких изысков, не то, что моя старая знакомая.
— Да, — говорю я и ухожу, чтобы еще какое-то время постоять под дождем.
В этих декорациях я чувствую себя нуарным детективом. Не хватает только шляпы «Стетсон» и сигареты. Впрочем, город, обозреваемый с посадочной площадки на крыше госпиталя, скорее похож на Дрезден или Кельн, уж точно не на Чикаго. Я — нуарный детектив, перепутавший сеттинг и приблудившийся в готический роман, но от попытки иронизировать над собой не делается менее паршиво на душе.