Но тогда, в пятьдесят шестом оттепель опьяняла. Мне было тридцать лет. Кинолента жизни закрутилась в обратную сторону - я ехала на Запад, вспоминая, как восемь лет назад Груня, я и Иванько сидели на полу в вонючем трюме, и у нас от качки выворачивало внутренности. Как мы пришли в Ленинград, и нам прямо на сходнях, не стесняясь свидетелей, не дав ступить на землю родины, заломили руки и рассадили в разные автозаки...
Я не думала о сокровищах, мне казалось фантастической удачей уже то, что я жива, молода, свободна и плыву на пароходе в командировку в Германию, пусть даже восточную. Даже вечно ноющий копчик словно задремал и перестал болеть.
Из-за моросящего дождя на верхней палубе никого не было. Я стояла у кормового трапа, крепко вцепившись в планшир, и глядела в бурлящую у борта серую маслянистую воду.
- Если долго вглядываться в бездну, то бездна начинает вглядываться в тебя, - услышала я за спиной внятный, с трудноуловимым акцентом, голос.
Я обернулась. За мной, улыбаясь, стоял очкастый здоровяк с вытянутым, слегка лошадиным лицом. Я заметила его еще за завтраком в кают-компании. В толпе толмачей, как в Вавилоне, говорили на всех языках одновременно, и никто толком не знал, кто из какой страны и в каком порту сел на корабль.
- Надеюсь, вы ограничитесь Ницше и не станете цитировать, скажем, Геббельса? - ответила я после напряженной паузы.
- Скажите пожалуйста! Откуда вы знаете Ницше? Вы ведь советская девушка. Наверное комсомолка?
- Вы мне льстите. Из комсомольского возраста я уже вышла. А вы, похоже, провокатор? И конечно партийный?
Незнакомец расхохотался, показав частокол желтоватых крепких зубов.
- Конечно партийный, член СЕПГ. Меня зовут Матиас Варнов, я журналист из ГДР. А вы переводчик Серафима Невельскáя, - он сделал ударение на последнем слоге. Очевидно, на утреннем брифинге он успел прочесть мое имя на приколотой на груди табличке.
- Невéльская, - поправила я. - А где вы так хорошо выучили русский?
- Мой дедушка был словаком. Поэтому мне нетрудно было овладеть языком врага на курсах переводчиков вермахта.
- И повоевать с врагом довелось?
- Нет, на фронт меня не взяли из-за плохого зрения. Мне поручали только переводить документы в штабе. Я - типичная канцелярская крыса.
- Крысы иногда приносят больше вреда, чем волки.
- Серафима, все это в прошлом. Если мне позволили вступить в партию, значит мои грехи были не так уж велики. Я вас прошу, не напрягайтесь. Наслаждайтесь оттепелью. После двадцатого съезда КПСС все изменилось к лучшему. Как поется в песне, все стало вокруг голубым и зеленым. Хрущев войдет в историю как человек, изменивший мир.
То что он говорил, для советского уха звучало непривычно резко, хотя по сути все это было вполне, как бы сейчас сказали, политкорректно. Позже я поняла, что манера высказываться о вещах тривиальных с оттенком сенсационности, судить о власть имущих с показной, но тщательно дозированной независимостью свойственна большинству журналистов. Но в тот момент я невольно почувствовала уважение к человеку, который смелее, раскованнее меня.
- А вы что делали во время войны? - Матиас, близоруко сощурившись, аккуратно протер запотевшие очки специальной замшевой тряпочкой. Без очков он был похож на знаменитого в те годы актера Фернанделя.
- Примерно то же, что и вы, - усмехнулась я. - Носила военную форму, но оружия в руках не держала.
- Переводили?
- И переводила тоже, - хмуро ответила я. - Давайте сменим тему.
- Охотно, - Матиас утвердил очки на переносице и снова широко улыбнулся. - Тем более, что заговаривая с вами, я преследовал совершенно другие цели.
- Какие же? - спросила я, досадуя, что никак не могу осадить нахального журналюгу.
- Как минимум, произвести на вас благоприятное впечатление.
- А как максимум?
- Добиться вашего расположения.
- Херр Варнов, вам уже говорили, что вы пошляк?
Матиас в замешательстве снова снял очки и стоял передо мной, беспомощно щуря выпуклые серые глаза.
- Простите, - сказал он, водружая очки на место. - Это все отвратительная журналистская манера болтать, что ни попадя. Но вы мне действительно очень понравились.
Смена тона обезоруживала, и даже глупое слово 'действительно' прозвучало едва ли не трогательно.
- Ладно, - смягчилась я. - Давайте же, наконец, сменим тему. Вы говорите, ваш дед был словаком? - Это его фамилия - Варнов?
- Да. Слово это словацкое, означает 'ворона'. Там где он жил, есть и речка Варнов или, как говорят немцы, Варно. И городок назван по речке - Варнемюнде.
Я вздрогнула.
- Что с вами? Вы были в этом городе?
- Да... - замялась я. - Сразу после войны.
- Вот это да! - воскликнул Матиас. - Потрясающее совпадение! А что вы там делали?
- А вы где были после войны? - торопливо перебила я.
- Переводил на Нюрнбергском процессе.
- Неужели? Представляю, как это было интересно!
- О да! - вскинул брови Матиас. - Суд победителей над побежденными - это всегда очень интересно.
- Вы хотите сказать, что нацистов судили предвзято?
- Нет, конечно. Нацизм получил все, что заслужил. Но его черная тень оказалась настолько велика, что в ней смогли укрыться и его пособники.
- Какие еще пособники?
- Англия с Францией, которые в тридцать восьмом надеялись умилостивить Гитлера Судетами. Советский Союз, который в тридцать девятом вместе с фашистами поделил Польшу, как рождественский пирог.
- Ну, знаете! - я задохнулась от возмущения. - А разве не наши войска Польшу освобождали?
- Ваши, - мрачно кивнул Матиас. - Хотя поляки этого и не хотели.
- А чего же они хотели? Под Гитлером оставаться?
- Нет. Они просто хотели быть хозяевами в своей стране.
- А сейчас они разве не хозяева? Да у них вообще совести нет!
- Победители всех времен считали себя нравственнее побежденных, - грустно сказал Матиас. - Более того, именно собственное моральное превосходство, а не силу оружия они полагали первоосновой своих побед. Но, как сказал тот же Ницше, есть степень заядлой лживости, которую называют 'чистой совестью'.
Я открыла рот чтобы сказать этому выскочке все, что я о нем думаю, но тут он опять стянул с носа очки, отчего его лицо снова сделалось беспомощным.
- Ладно, Серафима, - он примиряюще тронул меня за рукав. - Давайте, как вы говорите, сменим тему.
И опять я остыла, не успев как следует разозлиться. Было в нем что-то от большого ребенка, на которого не обижаются, даже если он несет явную чушь.
В пелене тумана приглушенно прозвучали удары корабельного колокола.
- Пять склянок! - провозгласил Матиас. - По-сухопутному - полседьмого. Ужин через полчаса. Серафима, вы позволите сидеть за столом рядом с вами? Обещаю вести себя прилично.
- Садитесь, если хотите, - пожала я плечами.
- Замечательно! - просиял Матиас. - Позволите за вами зайти?
- Это уже ни к чему. Встретимся в столовой в семь.
По дороге в свою каюту я думала об этом странном немце со словацкой фамилией. Кто он - провокатор, агент штази? И это вскользь брошенное сообщение, что его отец родом из Варнемюнде... Что это - совпадение? Или намек на то, что он что-то знает? Но если он агент, то зачем ему на это намекать? Для чего высказываться о Польше, возбуждать лишние подозрения? Хотя если он провокатор... Голова шла кругом.