Вот и сейчас на душе было не то что бы гадко, но как-то привычно пустынно. Однако если в зоне душевный вакуум защищал от окружающей мерзости, то на воле он ощущался как сосущая пустота одиночества, как некий печальный иммунный рудимент. На свободе способность отгородиться от всего мира оказывалась невостребованной, как висящий в шкафу с обычной гражданской одеждой военный китель отвоевавшего свое солдата.
На палубе было темно и ветрено. Дождь прекратился, и в прореху между темными облаками заглядывала зеленая луна. Я стояла, облокотившись о борт, и с тоской думала о том, сколько можно жить с этим ощущением пустоты - год, десять лет, всю жизнь? Нет, надо добраться хотя бы до золота, чтобы обрести пусть даже призрачную независимость, возможность держаться подальше от всех этих фокиных, перебраться куда-нибудь к морю, купить свой домик...
Пароход качнуло на крупной волне, и я, сохраняя равновесие, вцепилась обеими руками в планшир. Боковым зрением я успела заметить метнувшуюся по стене крупную тень, и в ту же секунду сильные пальцы схватили меня за плечи и дернули назад. Я резко развернулась и оказалась лицом к лицу с Матиасом, зажатая железным кольцом его рук.
Лунные блики плясали в толстых линзах его очков.
- Не делайте этого! - воскликнул Матиас с каким-то театральным пафосом.
- Чего не делать? - ошеломленно спросила я.
- Поверьте, жизнь дороже идеологического хлама. Самоубийством вы им ничего не докажете.
Все это настолько контрастировало с моими мыслями о золоте, о домике на берегу моря, что я невольно расхохоталась. Матиас от неожиданности разжал руки.
- Так вы нарочно караулили меня здесь на случай моего душевного кризиса? - продолжала веселиться я.
Матиас пристыженно молчал.
Меня вдруг охватила волна нежности к этому большому нелепому человеку, в котором цинизм журналиста уживался с пылкостью юного народовольца. Нежность эта стремительно и необратимо заполняла жадную пустоту душевного вакуума.
Я замолчала и уткнулась носом в безбрежную грудь Матиаса, в его грубой вязки хемингуэевский свитер и почувствовала, как его руки снова сомкнулись за моей спиной. Через минуту они вновь разомкнулись, легко оторвали меня от палубы, и воровски прикрыв полой плаща, покачивая, как ребенка, понесли вниз по трапу.
У Матиаса оказались большими не только руки и ноги. Под утро я еле живая, хватаясь за стены, перебралась из его каюты в свою. Измятые юбка и блузка полетели в угол, и я долго стояла под жидкой струйкой корабельного душа, смывая с себя сложный запах мужского семени, пота, бритвенного крема и табака.
За завтраком Матиас и я сидели за разными столиками. Издали я видела, с какой жадностью он уничтожает огромный кусок омлета. Фокин бдительно поглядывал то на него, то на меня. За стеклом иллюминатора балтийская вода и плотный туман сливались в единую серую пелену. Пароход шел медленно, посылая низкие томительные гудки, глохнувшие в перенасыщенном влагой воздухе.
Внутренний вакуум исчез. В душе царил какой-то безбрежный покой, находившийся в таинственной гармонии с этим тихим туманным днем, с блаженным бездельем, с ощущением неожиданно пришедшего счастья. Я вдруг отчетливо поняла банальную истину, что любовь - это не приобретение, а наоборот - стремление отдать все без остатка.
Я допила кофе, еще раз взглянула на уютную серую муть за стеклом и пошла к себе. В каюте я спустила шторку на иллюминаторе, разделась и скользнула под одеяло. Через несколько минут стукнула дверца, впустив на мгновение слепой серый свет, проскрежетал замок и тотчас же большое теплое тело вдавило меня в узкую корабельную шконку. Я оплела его руками и ногами, и время перестало существовать.
Двое суток пароход полз до Гданьска, и все это время мы почти не отлипали друг от друга, прерываясь только на завтраки, обеды и ужины. Есть мне не хотелось, но появляться Фокину на глаза во время еды было необходимо. Матиас же активно совмещал конспирацию с пополнением сил и поглощал невероятное количество пищи.
На третье утро после ухода Матиаса я поглядела на себя в зеркало и ужаснулась. Глаза горели зеленым кошачьим огнем, под ними залегли желтые тени, груди обвисли, а на лобке неожиданно быстро разросся пышный кудрявый куст. Еще позавчера Матиас, с энтузиазмом исследуя мои подбритые гениталии, ехидно интересовался, не служу ли я по совместительству в борделе, а сегодня моя буйная растительность, должно быть, соответствовала волосяному покрову Евы в день творения.
За иллюминатором тянули суставчатые шеи портовые краны Гданьска. Я кое-как привела себя в порядок и спустилась по сходням на мол. Польская делегация ярмарки должна была грузиться больше суток, и мы с Матиасом заранее договорились 'случайно' встретиться на причале и погулять по окрестностям порта.
На первой же припортовой барахолке я купила себе длинные, почти по локоть перчатки из настоящей, изумительной выделки, лайки цвета морской волны. Покупка в сущности ненужного мне роскошного пустяка усиливала ощущение внезапной счастливой перемены в жизни. Мы с Матиасом бродили по старому городу, который все еще был сильно разрушен. Он был настоящим эрудитом и много рассказывал мне о войне, особенно о последних ее месяцах, о стремительном наступлении Красной Армии, о депортации немцев из Пруссии, о массовых изнасилованиях и убийствах, совершенных советскими солдатами.
- Не преувеличивай, - перебивала я его раздраженно. - Убитых хоть подсчитать можно. А массовые изнасилования - это миф.
- Отнюдь, - спокойно возражал Матиас. - Немцы народ дотошный, и статистика велась даже в самые трудные времена. Так вот: в первые послевоенные годы число абортов в восточной Германии возросло в несколько раз. Немки не желали рожать от победителей.
- А как ты хотел? - спрашивала я с досадой. - Разве ваши солдаты не делали то же самое в России?
- Вот именно, - кивал он, - делали то же самое. Но Советский Союз считается освободителем Восточной Европы, а Германия осуждена в Нюрнберге, как нацистское государство. Горе побежденным!
- Разве это не справедливо? - я начинала выходить из себя. - Вы же первые начали в сорок первом!
- В сорок первом Гитлер напал на СССР, - уточнил Матиас. - Но давай сейчас остановим первого попавшегося поляка и спросим, когда для него началась война, и кто на кого первый напал.
- И что же он, интересно, ответит?
- Очень просто ответит. Скажет, что в сентябре тридцать девятого его несчастную родину разорвали пополам немецкие псы и русские волки. У них тогда это заняло всего-то пару недель. А после успешного дележа Польши они устроили в Бресте совместный парад танков Гудериана и генерала Кривошеина. Но в советской истории война начинается в сорок первом с героической обороны Брестской крепости - той самой, которую за два года до этого Гитлер отобрал у поляков и подарил Сталину...
- Откуда ты все это знаешь?
- Я же говорил, что был переводчиком в Нюрнберге. И очень
многое понял про войну и вообще про людей. Например то, что одни и те же человеческие поступки могут быть продиктованы совершенно разными, даже противоположными побуждениями. Скажем, аскетизм может быть вызван и смирением, и гордыней. То же и в войнах. Стоит вовремя не остановиться, и освобождение превращается в новое порабощение.
- Матиас, давай не будем о политике, - я жалобно заглянула ему
в глаза. - Сегодня такой замечательный день. Мы с тобой в первый раз идем рядом по улице, держимся за руки, люди смотрят на нас и думают - какая маленькая девушка у этого здоровенного парня. Скажи мне, что я твоя девушка.
- Ты моя возлюбленная.
- Мне этого еще никто не говорил. А ты это говорил кому-то раньше?
- Говорил, - Матиас серьезно кивнул.
- И где же она сейчас? Не может быть, чтобы она тебя бросила. Таких мужчин не бросают.
- Она недалеко отсюда, - Матиас показал рукой в сторону клонящегося к закату солнца. - Зимой сорок пятого танки Жукова с юга вышли к Балтике. Русские рвались к Берлину и за две недели прошли, точнее сожгли всю Померанию. Обороной командовал Гиммлер, и он запретил эвакуацию... Она сгорела в амбаре с зерном вместе с другими женщинами и детьми, куда их загнали советские солдаты.