Внезапно откуда-то сверху послышались частые винтовочные выстрелы, словно кто-то торопливыми ударами вколачивал гвоздь в жестяную крышу. Затем сыпанула автоматная очередь, и дежуривший у танка офицер вдруг, не донеся окурка до губ, беззвучно упал ничком в пружинящую палую листву.
Один из танкистов мгновенно прыгнул в раскрытый люк, двигатель взревел, и танк, лязгая гусеницами, двинулся на толпу. Автоматчики, пригнувшись, побежали за ним.
Второй танкист в столбняке стоял у своей машины. Новая очередь хлестко прошлась по бронированной башне, и он, наконец, очнулся и тоже бросился в люк. Мотор заурчал, и в это время на верхнем этаже здания ослепительно вспыхнуло, раздался громкий хлопок и сразу же оглушительный взрыв. Танк вздрогнул, башня скособочилась и уткнулась стволом в землю. Затрещали языки пламени, и в свинцовое небо повалил жирный черный дым.
Толпа бросилась врассыпную. Матиас схватил меня за руку, и мы помчались по набережной, то и дело натыкаясь на бегущих навстречу людей. За спиной слышалась пальба с обеих сторон. Раздался орудийный выстрел, потом еще и еще. С верхних этажей здания на толпу посыпались обломки кирпича. Дробно застучал танковый пулемет. В толпе закричали раненые. Мы остервенело продирались сквозь людской водоворот, и танк все время скрежетал гусеницами за спиной.
После очередного орудийного выстрела в мостовую, брызнув алебастровым крошевом, врезался огромный кусок лепного карниза. Мы с Матиасом отскочили в разные стороны: я - к набережной, а он к глухому кирпичному брандмауэру. Оглянувшись, я увидела, как Фокин, на бегу придерживая фуражку с синим околышем, что-то крикнул торчащему из люка танкисту и махнул рукой в сторону прижавшегося к стене Матиаса. Танкист шевельнул рычагом, ближняя к стене гусеница на мгновение замерла, ощетинившись зубцами, и махина танка, скрыв от меня Матиаса, придвинулась к зданию всем своим многотонным бронированным телом. Водитель отпустил гусеницу и медленно провел машину вплотную к стене. Танкист, несомненно, был мастером своего дела.
Я закричала, зажав уши руками. Со стороны здания тяжко застучал пулемет. Боец, бежавший вдоль чугунной ограды набережной, упал, а Фокин мелкой шавкой метнулся в мою сторону, пригибаясь под пулями и на бегу доставая пистолет. Я отчаянно рванула перчатку и изо всех сил швырнула золотой слиток в набегавшего на меня куратора. Килограммовый брусок угодил ему прямо под лакированный козырек во вспухший венозными иероглифами лоб. Фуражка с красной звездой, зацепившись ремешком за подбородок, съехала на затылок. С залитым кровью лицом он остановился и опустил пистолет, а я, спасаясь от выстрелов, бросилась наземь. Новая пулеметная очередь оставила на гимнастерке Фокина цепочку алых бутонов. Он был еще на ногах, когда сверху оглушительно ухнуло, надо мной прокатилась тугая, свистящая осколками волна, и последнее, что я увидела перед темнотой, была летящая в Дунай голова Фокина в фуражке с красной звездой на синем околыше...
Глава VIII. Возвращение ординарца.
Сима замолчала и достала из пачки новую сигаретку. Алик поднес ей зажигалку.
- Как вы все это пережили? - круглые глаза Милы без отрыва глядели на Симу. - Вы же любили его?
- Да, детка, представь себе, любила - криво улыбнулась Сима. - Но со временем понимаешь, что человек может пережить гораздо больше, чем ему кажется. Пока сам живой, конечно... В память о Матиасе я выколола на левом бедре цветок сакуры с опадающими лепестками. У японцев это символ быстротекущего времени и непрочности бытия...
- А что было дальше? На Лейпцигскую ярмарку вы, конечно, не попали.
- Да какая уж там ярмарка. Две недели я валялась с контузией
в будапештском госпитале, и каждый день привозили раненых - их некуда было класть. Было ощущение, что снаружи идет война. Собственно, так оно и было. Как я потом узнала, в Венгрии за пару недель мятежа поубивали три тысячи людей и двадцать тысяч было ранено. Я была всего лишь одной из них, везучая - контуженная...
- И больше вас в переводчики не приглашали?
- Нет, какое там. С Надей Леже у меня связи не было, а обратиться к Фурцевой я не смела. Пока я набиралась решимости, Екатерину Алексеевну и вовсе поперли из первых московских секретарей по делу об антипартийной группе. Да и вообще, после венгерских событий железный занавес захлопнулся намертво. Пять лет мы с Груней жили тихо-тихо, не вспоминая ни о каких кладах. Вместе растили Грету.
- А органы вами больше не интересовались?
- И да, и нет. Фокин не мог на меня настучать, поскольку его голова, срезанная снарядным осколком, была, очевидно, съедена знаменитыми дунайскими раками. Но неожиданно из небытия явился другой персонаж...
В один из вечеров я, наткнувшись в 'Саваже' на статью об эпохе Эдо, копировала на кальку потрясающего дракона работы гениального Хори Июуа. Груня сматывала в клубок шерсть, Грета, прогнув спинку, грациозно отводила в сторону руку, отгибала ступни и семенила пятками, вживаясь в третью позицию.
Резкий звонок заставил нас вздрогнуть. Чувствуя странный озноб, я пошла к двери вслед за Груней. В слабо освещенную прихожую шагнул высокий военный в мокрой плащ-палатке с низко опущенным капюшоном. От него резко пахло псиной - эдаким лохматым волкодавом. С жестких брезентовых складок на пол стекала вода.
Вошедший откинул капюшон, и мы вздрогнули еще раз, узнав Иванько.
С минуту он разглядывал нас, оцепеневших, словно наколотых на булавки бабочек.
- Видать, признали боевые подруги фронтового товарища, - удовлетворенно сказал он наконец и мелко засмеялся, обнажив стальные фиксы.
Иванько не спеша обошел нас и остановился на пороге гостиной, разглядывая застывшую с поднятой рукой Грету.
- Твоя, что ли? - подмигнул он мне. - Или ты нагуляла? - он повернулся к Груне.
- Нашел-таки, - Груня первой вышла из ступора и шагнула на середину комнаты, заслонив дочь. - Мы уж думали, ты окончательно сгинул.
- И не надейся, - ухмыльнулся Иванько. - В органах еще никто пропадал. Органы своих не сдают.
- То-то тебя твои органы приласкали. Сколь припаяли, как своему?
- Наказали за дело, - нахмурился Иванько. - За то что генерала не уберег. Но и старые заслуги не забыли. Тем, кто конторе предан и делом это доказывает, многое прощается.
Ненависть вскипела во мне мгновенно.
- Видала я в лагере, как такие вот преданность свою доказывали. Стучал, поди, на своих же, как дятел. А старые заслуги - это еще до войны? Когда поляков эшелонами под Смоленск свозили?
- А ну, молчать! - Иванько, тяжело ступая, приблизился ко мне вплотную. Его мокрый чуб прилип к покатому лбу. На красных петлицах кителя тускло блеснули давно не драенные шпалы. - Назад за колючую захотела?
Груня безбоязненно отстранила Иванько и увела испуганную Грету.
- Значит так, - тихо и твердо сказала она, прикрывая за собой дверь детской. - Нечего пуганых пугать. Сейчас не сорок восьмой год. Долгого базара о совместном героическом прошлом у нас не получится. Быстро говори, зачем прикандехал и выметайся, - Груня опустилась на табурет рядом со мной и взяла меня за руку.
- Выходит, не хотите вы душевного разговора, - Иванько, успокоился и закурил. - Ладно, подруги мои боевые, тогда послушайте, что я вам скажу.
Иванько, дымя 'Казбеком', опустился напротив нас на тумбу с обувью.
- За басни о расстрелянных поляках вас, конечно, в наше время не посадят. Хотя за лишнюю болтовню проблемы можно и сейчас нажить. Но я припомню вам другое... - Иванько злорадно блеснул узкими кошачьими зрачками. - Тогда в Варнемюнде вы все шептались надо мной, пьяным, а я слышал кое-что. И видел в окно, как вы дрыснули в дюны после разговора с Бельским. И что-то унесли с собой в сумке. Не хлеб же там был и не тушенка. А вернулись пустыми. И вообще, вы крутились, как ужаленные в те дни! Думаете, пьян был Иванько и не помнит ни хрена?!
Мы с Груней подавленно молчали.