- Вам нужно было что-то спрятать, я потом это понял - было время подумать. Для того и водкой поили, типа сердобольные... И Грунька из-за этого не стала тогда сильно кочевряжиться. Как миленькая ноги раздвинула, лишь бы я заснул...
Груня сжала мою руку.
- Молчишь? - довольно ощерился Иванько с хозяйской
интонацией мужчины, хотя бы однажды, пусть даже много лет назад добровольно или насильно овладевшего женщиной, и с тех пор навсегда ощущающего свою власть над ней.
Он встал и прошелся перед нами с дымящей во рту папиросой.
- И я молчал тринадцать лет. А теперь могу заговорить. Это вам
уже не бредни о сгинувших пленных поляках. За такую историю вас не просто посадят. Вас бросят в камеру и на допросах выебут, высушат и матку вырвут. И никакая лагерная закалка вам не поможет, если, хе-хе, кованым сапогом по копчику...
Иванько уставился на нас немигающими желтыми глазами. Мой копчик сразу заныл, словно по нему на самом деле звезданули хромовым следовательским сапогом или резиновой палкой вертухая.
- Завали свой хлебальник, брателло, - вдруг тихо, но решительно произнесла Груня. Я понятия не имела, что она знает подобные выражения. - Не бери на понт, гнида мусорская. Ничего ты здесь не накнокаешь, потому как ничего у нас нет и не было. Ты эти байки оперу расскажи. И тогда посмотрим, про чьи старые дела вспомнят и кому матку вырвут.
- Зря вы так, - Иванько скривил губы и растоптал папиросный мундштук. - Я же как лучше хотел. Сели бы рядком да договорились ладком. Вам ведь все равно самим за кордон не прорваться. А у меня есть надежное окно.
Он поднялся с тумбы и добавил:
- Подумайте курьими своими мозгами. Глядишь, дойдет до вас, что я вам нужнее, чем вы мне.
В прихожей стукнула дверь.
Груня в волнении заходила по комнате. После моего возвращения из Венгрии мы ни разу не говорили с ней о кладе. Железный занавес казался преградой непреодолимой. Гибель Матиаса ощущалась, как наложенное на сокровища проклятие. Но сейчас в Груниных глазах появилось что-то новое. Она укрыла одеялом засыпавшую Грету и кивнула в сторону двери.
На улице Горького моросил дождь. Я открыла зонт, и Груня взяла меня под руку, плотно прижавшись теплым боком. На мгновение мне вспомнилась наше неожиданное, страстное соитие в Варнемюнде. Видимо, Груня подумала о том же, потому что тихо засмеялась и прижалась ко мне еще сильней.
- Ты помнишь? - горячо зашептала она. - Значит, все было не просто так. Это был перст божий. Он нам знак подавал, что богатство наше праведное.
- Не богохульствуй, Агриппина, - я попыталась от нее отстраниться, но она только крепче сжала мою руку. - Что может быть праведного в содомском грехе?
- Содомский грех только у мужиков бывает, - отмахнулась Груня. - А в нас тогда божий огонь вселился! Не зря же он генерала в лепешку раздавил, а клад нам отдал. И в койку нас вместе свел, чтобы мы это как клятву запомнили...
- Вот уж не ожидала от тебя такой метафоричности, - засмеялась я. - Ну хорошо, допустим ты права, а дальше-то что? Почему бы боженьке не подсказать нам, как завладеть его милостивым подарком?
- Вот и подсказывает! - воскликнула Груня. - Не зря же он нам Иванько прислал!
- Иванько нам черт прислал, - возразила я. - Уж не хочешь ли ты взять и все рассказать матерому энкаведешнику? Тут-то нам и будет полный кирдык.
- Неужели мы, две бабы, одному мужику глаза не отведем? Пусть он хоть сто раз энкаведешник. Я чувствую, что все получится! Мне и так везет в жизни - с полковником, с квартирой этой, с Греточкой... Мне поперло, понимаешь?
- А мне не поперло, - отрезала я. - Я не хочу рисковать. Мне Венгрии хватило. Еще одной контузии я не перенесу. И в лагерь я больше не желаю. Я просто не выдержу второго пинка по копчику. Надо подождать. Не может же так вечно продолжаться. Когда-нибудь откроется и эта долбаная страна.
- Как ты не понимаешь! Эта страна открыта уже сейчас. Но только для немногих. А для всех она не откроется никогда! Чтобы забрать клад, надо стать этими немногими. Или использовать кого-то из них. Хотя бы и Иванько. Я черту готова отдаться, лишь бы выбраться отсюда.
- Так ты и вправду была с ним тогда в Варнемюнде? Зачем?
- Не могла с собой сладить после тебя. Такой ты во мне огонь разожгла, что мужика больше жизни захотелось. Да и его надо было успокоить...
Я мысленно произвела несложные арифметические вычисления, и меня осенило:
- Так это он отец Греты, а не Сыромятин?
Груня вплотную приникла ко мне и приложила палец к моим губам.
Я молчала. Груня схватила меня за руки. Ее глаза горели. В освещенном конусе уличного фонаря пролетали наполненные зеленым светом дождевые капли.
- Симочка, миленькая, - жалобно сказала она. - Надо же что-то делать...
- Да его, поди, уже и вовсе нет - вклада этого банковского, - я раздраженно отняла руки. - Пропал давно или государству сдали.
- Нет... - покачала головой Груня. - У них ничего не пропадает. Тонкостей я ихних, конечно, не знаю, но порядки буржуйские середкой чувствую. У них если мое, то мое, никто не отнимет. А если отнимет, то найдут и назад вернут. Звериный оскал капитализма называется. Я так хорошо себе его представляю - огромная псина с тремя клыкастыми мордами стережет мешки с золотом, и один из этих мешков - мой...
- Это ты в детстве Цербера на картинке видела. Он охраняет выход из Аида - царства мертвых. Чтобы ни один покойник не мог к живым пробраться.
- Боже мой! - воскликнула Груня. - Да это же как раз про нашу
замечательную страну мертвяков!
- Вот именно. Отсюда ни один не выберется. И никакой Геракл не поможет.
- Посмотрим, - решительно встряхнула зонтиком Груня. - Коли бог дал нам разум, мы должны им пользоваться. В крайности, руками и ногами биться за свое счастье. Можно в Берлине на Запад уйти. Там же город, как торт между союзниками поделен. Помнишь, в сорок седьмом ездили с Софьей Вениаминовной в Западный Берлин за гобеленами? Там люди запросто туда-сюда через границу пешком шастали, прямо через зоопарк. Я хорошо помню, как водила рябой рулил тогда от вокзала через Тиргартен и обратно. Совсем недалеко... Если там и посейчас все так, тогда и мы прорвемся. Иванько прав, главное за кордон выбраться... Может, ты с подругой поговоришь?
'Подругой' мы конспиративно называли Светлану Аллилуеву.
- Она сейчас не при делах. Тянет лямку в Литинституте, с мужиками никак не разберется...
- Тогда нам без этого гада Иванько никак не обойтись. Это наш последний шанс. Надо с ним поговорить.
- О чем?
- Отведем ему глаза. Как хорошо, что золото осталось в Варнемюнде! Пообещаем ему долю, и он в лепешку расшибется, чтобы помочь нам туда добраться.
- Но ведь он увяжется вместе с нами!
- Конечно. Не такая уж я дура, чтобы этого не понимать. Но ведь для нас главное вырваться отсюда. Наверняка придется добираться через Берлин. А там дождемся случая и заберем камни.
- Ты вообще понимаешь, что говоришь? Он же там с нас глаз не спустит.
- Не боись, подруга! Забудь про копчик, соображай головой. Зря что ли пыль лагерную глотала? Надо только терпения набраться. Шанс обязательно будет. И тогда убьем сразу трех зайцев: заберем камни, получим хотя бы половину золота и, главное, он отстанет от нас навсегда...
Дождь усилился. Груня вновь прижалась к моему боку, и мы зашагали к дому, обходя лужи. Небесная влага с мягким шуршанием падала на зонт и стекала по его кромке рвущейся, наполненной фонарным светом водяной пленкой.
Иванько явился через неделю такой же дождливой августовской ночью, трезвый и собранный. Ему нельзя было отказать в особом, зверином чутье, которое отличает любого настоящего охотника - будь то рядовой траппер или матерый ловец человеков. За годы в лагере, сам пребывая в шкуре дичи, он досконально изучил ее повадки, и теперь, вернув себе статус охотника, с легкостью понимал ее малейшие душевные движения.
Он привык доверять своей интуиции, и сейчас чувствовал себя уверенно. Будто подслушав все, что мы с Груней обсудили за неделю, он теперь ни секунды не сомневался в нашей готовности договариваться. Долгие две минуты он пристально смотрел нам в глаза, словно гипнотизируя, а затем неожиданно заговорил, как бы включив звук посреди затянувшегося немого диалога.