Грета с жадностью впитывала все доступные подробности
'забугорной' жизни. Гибель матери сильно изменила ее, поменяла угол ее внутреннего зрения. Девочка внимательно прочитывала и просматривала политические новости, дотошно изучала иностранные журналы, которые мне иногда доставались от моих 'выездных' клиенток. И вкалывала у балетного станка.
Надо сказать, что несмотря на дьявольскую работоспособность, Грета оставалась лишь хорошей танцовщицей без перспектив пробиться в солистки балета. Ей не хватало хрупкости, изящества, какой-то тонкости в работе рук. Она могла отвертеть без передыху три десятка фуэте, но в ее исполнении это больше походило на спортивное достижение, чем на виртуозный вдохновенный танец.
Все изменилось через год после гибели Груни, когда был создан балет телевидения ГДР. Это было по сути шикарное варьете с высоченными, похожими на породистых кобыл немецкими девками с умопомрачительными ногами. Из одежды на них были только пышные султаны и какие-то ничтожные блестки в интимных местах. Увидев их по телевизору, Грета сразу поняла, что именно танцевальное шоу, а не традиционный балет и есть ее призвание. Кстати, плясали эти кобылки в тогда еще не отреставрированном Фридрихштадтпаласт - буквально в нескольких сотнях метрах от места гибели ее матери. Я давно поняла, что подобные совпадения бывают только в двух случаях - в кино и в жизни. Да-да, не смейтесь.
Одновременно с созданием балета ГДР, московский театр оперетты переехал из старого тесного помещения в просторное здание бывшего театра Солодовникова - это было не менее поразительным совпадением. После переезда театр открыл детскую танцевальную студию, о чем мы с Гретой узнали из того же телевизора.
- Я хочу туда, - твердо сказала Грета.
Напрасно я пыталась ее отговорить, тщетно сравнивала высокую классическую хореографию с вульгарным балаганным дрыганьем. Грета вновь проявила характер и через неделю сообщила, что ушла из кружка при Большом и поступила в студию театра оперетты.
Со временем я с этим смирилась, а потом и признала ее правоту. Ей сразу же стали давать эпизодические роли во втором составе, а к семнадцати годам она превратилась в настоящую опереточную звездочку.
Карьере Греты мешала только ее независимая натура. Она не ладила ни с худруком, ни с режиссером, ни с товарищами по труппе. Все усматривали в этом только упрямство и высокомерие, но на самом деле это рвался наружу ее талант лидера, режиссера, хозяйки своего дела. Сильный характер мешал ее отношениям с молодыми людьми - они просто не решались к ней приблизиться. Галантные поползновения коллег по сцене пресекались с железной непреклонностью.
В один из выходных Грета решила разобрать вещи матери, к которым не прикасалась пять лет - с тех пор как узнала о ее смерти. Когда она встряхнула покрытый пылью старый дерматиновый ридикюль, его истлевшая подкладка лопнула, и по паркету, косо подскакивая, запрыгал желтый овальный медальон - такой же, как у меня. Эти медальоны-близнецы нам с Груней подарил еще генерал К. после одной из своих деловых поездок по освобожденной Германии. Они были единственной ценностью, которую нам удалось сберечь до возвращения домой. Об этом я узнала уже после отсидки, когда Груня при встрече торжественно выложила на стол два золотых кругляша. Когда я спросила, как ей удалось их сохранить, Груня заявила, что женщине задавать такой вопрос просто глупо. Медальоны, мол, гладкие, овальные, и их легко было спрятать настолько глубоко, что они не вываливались даже при приседаниях на обыске. 'Но ведь ты в то время была девственницей', - удивилась я. 'Ну, это как сказать', - уклончиво ответила тогда Груня. На самом деле в тот момент она уже была беременна Гретой, хотя еще и сама об этом не знала.
Грета подняла медальон. Внутри него оказалась фотография голенького младенца, в котором при ближайшем рассмотрении можно было признать саму Грету, и сложенный вчетверо квадратик коричневой больничной клеенки - из тех, что в советские времена привязывали на запястья новорожденным в роддоме - чтобы не перепутать, и трупам в морге - с той же целью. Девочка, наморщив лоб, разглядывала надпись на клеенке.
- А. Сыромятина, дев., р.49, в.3150, - прочла она вслух. - Что это, Сима? - она протянула мне желтый квадратик.
- Это твой рост и вес, когда ты родилась. Раньше всем деткам такие на ручку одевали. Все мамы их на память сохраняли.
Когда Грета перевернула клеенчатый квадратик, у меня потемнело в глазах и подкосились колени.
- Что это? - испуганно повторила Грета. - Что с тобой, Симочка?
А я все никак не могла оторвать глаз от написанных на клеенке нескольких заглавных латинских букв. Дьявольское искушение возвращалось. Казалось бы навеки ушедшая история повторялась...
Глава XI. Любовь как движущая сила.
- Да что же это? - уже с раздражением переспросила Грета.
Я дрожащей рукой достала сигарету и в прострации двинулась в кухню.
Я никогда не курила дома, и Грете мгновенно передалось мое волнение. На своих балетных ногах она в два прыжка догнала меня у плиты и уставилась зелеными, как у матери, глазами.
- Говори, - коротко приказала она.
И мне пришлось заговорить... Позже я много раз думала, что разумнее было промолчать, разорвать в клочки этот проклятый кусочек клеенки, обратить все в шутку. Но, во-первых, я не могла выдержать крыжовникового взгляда Греты, а во-вторых, буквы на клеенке мгновенно и намертво впечатались в мою, тогда еще молодую, память. Забыть их я не смогла бы при всем желании. Не поделиться с Гретой историей записанных на клеенке символов было бы равносильно лишению ее права на наследство. Воспользоваться же кодом без ее ведома было для меня делом и вовсе невозможным.
Девушка выслушала мой рассказ с широко распахнутыми глазами.
- Это судьба, - выдавила она наконец.
У меня похолодело внутри. Именно эти слова я слышала от Груни, когда она уговаривала меня на безумную авантюру с нелегальной поездкой в Германию. Теперь одержимой становилась ее дочь. Договор с нечистой силой был поднят из архива и обновлен.
Бесполезно было пытаться ее отговорить. Я лишь в подробностях рассказала ей об обстоятельствах гибели матери. Это казалось мне единственным способом отвратить Грету от идеи завладеть этими проклятыми сокровищами.
- Единственное, чего я до сих пор не могу понять, - закончила я свой рассказ, - зачем она тогда рванула на колючую проволоку. Если бы даже ей удалось уйти, ты бы все равно осталась здесь, и вытащить тебя туда было бы практически невозможно. Наверное это был аффект, минутное помешательство...
- Чего ж тут непонятного, Симочка? - запальчиво перебила меня Грета. - Разве мама не доказала, что свобода была для нее дороже жизни? И я никогда бы ее не осудила, даже если она не смогла бы забрать меня к себе. Но она бы смогла, я уверена. Хотя тебе с твоей правильной жизнью этого не понять...
Я промолчала.
Грета смотрела в окно невидящими глазами. На Тверской в дождевой кисее смазанной разноцветной лентой струился поток
мокрых автомобилей.
- Мама, я горжусь тобой! - громко прошептала Грета, по-детски сжав под подбородком кулачки с клеенчатым квадратиком и медальоном.
Простояв так с минуту, она повернулась ко мне.
- Теперь ты знаешь мою половину кода, - спокойно сказала девушка. - Значит, я должна узнать твою. Иначе нечестно.
Я открыла висящий на шее медальон - двойник того, что держала на ладони Грета. Внутри, на обороте неровно вырезанной маникюрными ножницами пожелтевшей материной фотографии, было выцветшими чернилами написано несколько заглавных латинских букв.
И снова, как в сорок восьмом в Варнемюнде, мы поглядели друг в другу в душу, скрепляя негласный договор, который мог обернуться для нас смертным приговором. Меня прожигал взгляд все тех же зеленых, с болотной поволокой чертячьих глаз. Словно по велению нечистой силы, Груне, воплотившейся в Грету, вновь было девятнадцать. Медальоны-близнецы матово отсвечивали на столе, как дьявольские печати.