- Нам теперь нечего скрывать друг от друга, - решительно
сказала Грета, не замечая собственного патетического тона. - Смерть матери связала нас навеки. Та из нас, кто первая прорвется туда, заберет клад, будет свято хранить его и делать все для того, чтобы вытащить вторую...
- Погоди, детка, - перебила я ее. - Если кому-то из нас удастся туда уехать, то не надо ничего по-новому хранить. Коробка с ценностями и так двадцать лет там в сейфе лежит, если она вообще до сих пор существует...
- Существует, - твердо сказала Грета, и я снова увидела ее мать. - Если бы они друг друга обманывали, как у нас, их капитализм давно бы медным тазом накрылся. Они живы тем, что не врут. Если бы в банках деньги пропадали, никто бы туда и копейки не занес....
Дочь почти слово в слово повторяла когда-то сказанное матерью. Меня поражала их безоглядная вера в буржуйскую купеческую честность. Вероятно, их здоровая крестьянская суть попросту не принимала нескончаемое пропагандистское вранье. Будучи не в состоянии к нему приспособиться, они считали, что раз правды нет здесь, значит, она должна быть там. Думать, что ее нет нигде им было непереносимо.
Грета возбужденно прошлась по кухне.
- Тебя, Симочка, с твоей биографией в капстрану, конечно, не выпустят, - заговорила она деловым тоном. - Следовательно, туда должна прорываться я.
- Кто ж тебя пустит? Ты ведь даже не комсомолка.
- Ну и что? Зато я актриса! Надо только все как следует обмозговать...
С этого дня Грета стала другой. Открывшиеся перспективы захватили ее, заставили взглянуть вокруг по-новому. Она стала еще молчаливее. Дома, на репетициях и спектаклях она непрерывно обдумывала свой план. Месяц проходил за месяцем, но ей никак не удавалось найти стопроцентно надежный способ вырваться за кордон. Ей хотелось избежать малейшего риска. Память матери заставляла ее быть осмотрительной. Постепенно она пришла к выводу, что каким бы хитроумным ни был ее план, она ничего не сможет сделать в одиночку. Посвятить третьего в тайну клада было невозможно. Значит, надо было кого-то использовать втемную.
Грета стала внимательнее присматриваться к своим многочисленным поклонникам. Она вдруг поняла, что всех этих вальяжных икряных дядек, заваливающих ее цветами на спектаклях, толпящихся у гримерки нужно не отшивать, а употреблять себе во благо. Чутье взрослеющей девятнадцатилетней женщины уже позволяло ей уловить фальшь в устоявшемся житейском стереотипе, согласно которому за все в жизни непременно надо платить. На самом деле, на свете существует тип мужчин, которым от века полагается решать все проблемы за красивых женщин. Им достаточно лишь позволять это делать, и при этом вовсе не обязательно и даже вредно чувствовать себя в долгу. В ответ требуется лишь одно - принимать помощь нужно с искренней благодарностью, от души ей радоваться. Миф о том, что девушка может стать звездой только через постель выдумали дамы, сами не обладающие никакими достоинствами, в первую очередь постельными. Тем кто платит - богатым, занятым мужикам, как правило, много и не надо - ну сходишь с ним в театр, появишься на публике... И не потому что они так уж затраханы работой. Просто им самим и для престижа, и для самооценки важно, чтобы их видели с эдакой звездой-недотрогой, а не с общедоступной давалкой. А баб, что для тела, им хватает в ресторанных номерах и банях...
Одним из Гретиных ухажеров - букетоносцев был администратор театра оперетты двадцатипятилетний Фима Коган. Его дед принадлежал к старым большевикам и считался соратником Ленина и другом Сталина, хотя такое сочетание вряд ли было возможно в реальности, не говоря уже о явной фантастичности понятия 'друг Сталина'. Так или иначе, дед был все еще жив и даже занимал малоприметную, но влиятельную должность смотрителя мавзолея Ленина, тем самым косвенно подтверждая свою близость к основателю первого и последнего государства рабочих и крестьян. Благодаря деду, Коган-младший связи имел обширные и возможности немалые. Впрочем, как позднее выяснилось, у Фиминых связей была и другая подоплека.
Именно от него Грета узнала о предстоящем в Берлине наборе в варьете Фридрихштадтпаласт. Разговор произошел в гримерке театра оперетты, которую Грета делила с двумя другими актрисами. Коган явился с тяжеленным букетом белых махровых гвоздик, распространявших запах свежей выпечки.
- Гретхен, ты сегодня была хороша, как никогда, - заявил он с порога.
Девушки, не стесняясь администратора, переодевались и смывали грим.
- Спасибо, Фимчик, - отозвалась Грета, не оборачиваясь. - Поставь эту прелесть в графин.
Сидя перед зеркалом, она сосредоточенно отклеивала ресницы - пушистые, как принесенные гвоздики.
- Ты даже не взглянула на 'эту прелесть', - проворчал Коган.
- Не будь занудой, - Грета, открыв от напряжения рот, целилась пинцетом в угол глаза.
- Да ладно. Но имей в виду, что тобой восхищаются далеко не все.
- Что-о?! - Грета от удивления опустила пинцет и обернулась к поклоннику. - И кому же я не нравлюсь?
- Да не то что не нравишься... - замялся Ефим. - Но есть мнение, что твоя игра выглядит как-то не по-нашему, не по-советски. Слишком по-западному, что ли...
- Много ты со своим начальством понимаешь в Западе, - Грета насмешливо дернула щекой и отвернулась к зеркалу. Девушки хихикнули.
- Думаешь, ты одна во всей Москве заграничные картинки разглядываешь? - Коган кивнул в сторону трюмо с торчащим из ящичка пестрым журналом, добытым мной у одной из клиенток.
Грета сердито захлопнула ящичек.
- А ты думаешь, можно заставить зрителя аплодировать стоя и орать 'браво' без этих журналов, без нарядов, без хорошей косметики? Напялив трусы от фабрики 'Большевичка', напудрившись 'Красным маком' и надушившись 'Красной Москвой'? - Грета крутанулась на стуле и в упор уставилась на Когана. На ее глазу повисла не до конца отклеенная ресница, придавая лицу жутковатое выражение.
- Причем тут трусы? - удивился Коган. - Их ведь все равно не видно.
- Это твоим старперам-начальникам ни хуя не видно, - у Греты уже тогда появилось пристрастие к крепким выражениям, особенно в минуты нервного подъема. - А зритель, он и под платьем все видит. Я уже не говорю о том, что женщина в хорошем белье и чувствует себя иначе, и двигается по-другому. И все это передается публике.
- Ладно, не расходись. Я, собственно, об этом и хотел с тобой поговорить.
- О чем? О трусах?
Девушки снова захихикали. Коган поморщился.
- Милые дамы, могу я побеседовать с нашей звездой наедине?
- Само собой, - развела руками одна из них. - Для серьезных разговоров лучше гримерки места не найти. Не в бане же беседовать...
Девушки исчезли за дверью.
- Послушай, Гретхен...
Коган попытался было расхаживать взад-вперед, но в тесной гримерке это оказалось невозможно. Он зацепил хлипкую ножку трюмо, отчего стеклянные флаконы, разбрасывая блики, повалились друг на друга. Фима раздраженно опустился на колченогую табуретку.
- В общем, так. Я много раз слышал, как ты восхищаешься этими двухметровыми девками из Фридрихштадтпаласт. И я понимаю, чем они тебе нравятся: всякими там блестками, султанами, хвостами, голыми спинами и вздернутыми задницами, короче всем этим западным шиком...
- Нашел тоже западный шик, - презрительно скривилась Грета. - Видел бы ты настоящее западное варьете в Гамбурге, Париже, Лас Вегасе...
- Прекрати, - оборвал ее Коган. - Не считай всех вокруг идиотами. Этих журналов, - он снова кивнул на закрытый ящичек, - я больше твоего насмотрелся. Но нам до них не дотянуться - как до Луны...
- Вот именно. А американцы на Луну вот-вот полетят...
- Не перебивай. Запад нам в любом случае не пример. А ГДР - наш друг по социалистическому лагерю...
- Тогда уж, скорее, подруга...