- Я тогда попала в Венгрию. Меня послали в Будапешт.
- Понимаю. А как сложилась твоя карьера?
- Отлично сложилась. Кем была, тем и осталась - делаю тату всем желающим. Есть возможность брать только интересные заказы - это уже счастье.
- Замужем? Есть дети?
- Незамужем. Есть дочь... Дочь покойной подруги, но это не имеет значения. Она - моя.
- Эта она была с тобой вчера в Дубне?
- Да.
- И, кажется, была не слишком довольна увиденным...
- А разве вам самой понравилось?
- Нет, - покачала головой Леже. - И я даже имела глупость сказать об этом Екатерине Алексеевне.
- Почему глупость?
- Потому что эти панно - мой подарок твоей стране. А подаренное обсуждать нельзя, нехорошо.
- Но они даже не нашли помещения для выставки.
- Пусть так... Но лучше расстаться с иллюзиями в семьдесят лет, чем взять их с собой в могилу.
Надя поднялась с кресла и, шурша халатом, прошлась по номеру.
- У твоей дочери красивая фигура. Что она делает?
- Она уже наделала, - я коротко рассказала о конкурсе в Берлине.
- Вот как, - подняла брови Надя. - Откуда же у нее этот протест? Кем была ее мать?
- Простая крестьянка.
- Вот как, - повторила Надя. - Что ж, это мне знакомо. Однако я начинаю что-то понимать только в конце жизни, а она в начале. Хоть кому-то бог дает не только талант, но и здравый смысл... У нее теперь трудности с работой?
- Пока держится, но на зарубежные гастроли ее не пускают. Того и гляди, из театра, уволят...
- Ну что же, - вздохнула Леже. - Попробую поговорить с Фурцевой. Правда, после вчерашнего это будет не очень кстати, но она человек не мелочный. Сильная, умная женщина...
Надя полистала записную книжку и набрала номер.
- Здравствуйте, это Надя Леже. Я хотела бы поговорить с Екатериной Алексеевной... Что? Когда?!
Надя, прижимая к груди телефонную трубку, опустилась в кресло. Рукав халата задрался и из-под него выглянула зеленая змейка на запястье.
- Что случилось? - я вскочила с кресла.
- Сегодня ночью умерла Фурцева. Предположительно от сердечного приступа.
Надя положила трубку на аппарат, поглубже запахнула халат и опустилась на кушетку.
- Я, наверно, пойду. Вам сейчас не до меня. Простите.
- Погоди, - Леже повелительно подняла крепкую кисть. - Скажи, что я могла бы сделать для вас.
- Даже не знаю как сказать... - мои руки от волнения сами собой умоляюще прижались к груди.
- Хочешь, чтобы я помогла деньгами?
- Да. То есть нет. То есть... В общем, я скажу все как есть. У нас есть доллары - довольно крупная, по нашим понятиям, сумма. Не спрашивайте, откуда они взялись. Их нужно обменять на рубли. Может, вы как иностранка... Как француженка...
- Валюту обменять я, конечно, могу. Но ваше государство безбожно грабит иностранцев. За доллар оно дает шестьдесят восемь копеек, то есть раз в десять меньше его реальной стоимости.
- Пусть. Лучше потерять деньги, чем сесть в тюрьму по валютной статье.
- Тогда нужно все делать быстро. После этой ужасной выставки и смерти Фурцевой я здесь долго не останусь. Привози свои доллары, завтра я постараюсь обменять их на рубли.
Я набрала номер.
- Алло, Греточка? Привет, детка, я звоню из прачечной. Кажется, я забрала из дома не все белье. Ты можешь принести? То, которое на самом дне корзины в полиэтиленовом пакете. Ты меня поняла? Ну, умница. Да, захвати все, что есть. Спускайся по Горького, я встречу тебя у 'Интуриста'.
Грета положила трубку, отворила дверцу чулана и выволокла бельевую корзину. На ее дне под невесомыми кружевными комками, под старой вытертой клеенкой лежал плотно перехваченный резинкой полиэтиленовый пакет. Девушка положила его в сумку, прикрыла розовым с атласными бантиками бюстгальтером и с бьющимся сердцем вышла из квартиры. На площадке перед открытой дверцей щитка возился электрик. Грета прижала сумку к груди, сбежала по ступенькам во двор, едва не столкнувшись с дворником, и заспешила к 'Интуристу'.
Глава XIV. Лубянские будни.
Дворник закончил мести дорожку, поставил метлу к стене и вошел в подъезд. Поднявшись на четвертый этаж, он переглянулся с электриком и стянул рукавицы. В его ладони блеснули тонкие, хищно изогнутые отмычки.
- Начинай прямо с прихожей, - негромко бросил он электрику, отпирая дверь в квартиру Греты. - Я отработаю спальню...
Обыску в квартире на Тверской предшествовал ряд событий, о которых Сима не знала. Если бы она хотя бы на минуту могла представить, кого заинтересовало ее прошлое, то история, которую она рассказывала Миле и Алику, несомненно имела бы другое продолжение.
Промозглым осенним вечером к боковому подъезду большого дома на Лубянке подъехала неприметная серая 'Волга'. Шофер опустил стекло и что-то сказал дежурному на КПП. Ворота разошлись, машина пересекла двор и остановилась у массивной двери без ручки. Из 'Волги' на мокрый асфальт выпрыгнул затянутый в портупею военный, следом за ним неуклюже выбрался Фима Коган. Глухая дверь приотворилась изнутри, впустила прибывших, и тут же захлопнулась.
В полутемном кабинете под настольной лампой сидел подполковник Иванько. Раздался стук, и дверь отворилась. На пороге, понурясь, стоял Коган.
- Проходи, Шлёма, не стесняйся, - Иванько без интереса посмотрел на вошедшего. - Не бзди, яйца дверью я тебе прищемлять не буду. И не потому что я такой гуманный, просто от такого куска говна, как ты, толку все равно никакого нет. Садиться не предлагаю, потому как разговор у нас будет короткий. Но память тебе придется напрячь всерьез. Вопрос у меня к тебе всего один - ты хорошо помнишь поездку в Германию в шестьдесят восьмом? С Сыромятиной и Невельской?
- Что-то помню, конечно, - Коган озадаченно склонил голову. - Но не так чтобы очень. Все же шесть лет прошло...
- А ты вспомни. Одну только вещь - что делали бабы в Западном Берлине, когда вы из машины вышли? Врать не пытайся, шофер все видел. Отвечать быстро и коротко.
- Собственно, ничего такого... - промямлил Коган, собираясь с мыслями. - Витрины разглядывали, на манекенов пялились...
- В магазины заходили?
- Да зачем им заходить, если валюты нет?
- Ты брось эту свою жидовскую манеру вопросом на вопрос отвечать. Заходили или нет?
- Нет.
- Что же они делали там целый час?
- Я ж говорю, на болванов этих наряженных пялились. Бабы как лифчик кружевной увидят или там трусы с оборками, так сразу сознание теряют...
- Вообще никуда не отлучались? Ни на минуту?
- Только в туалет. Туда я уж не мог с ними...
- Подумаешь, стеснительные какие... Ты, кстати, спишь с этой бешеной Сыромятиной?
- Нет... Еще нет.
- Шесть лет прошло, а ты все еще даром топчешься? - засмеялся Иванько. - Неужели настолько втюрился? Хотя теперь, Шлёма, это уже неважно. Зазнобой твоей органы шибко интересуются. К ней иностранцы в гримерку заходят? - Иванько немигающим взглядом уставился на Когана.
- Я не знаю, - отвел глаза Фима. - Поклонники ходят с цветами.
- А кроме цветов она у них ничего не принимает? - ухмыльнулся Иванько.
- Нет. Она не такая.
- Что значит не такая? - засмеялся Иванько. - Можно подумать, у нее щель между ногами не вдоль, а поперек. Думаешь, если она тебе не дает, то и для других граница на замке?
Фима молчал, опустив голову. Его лицо покрылось розовыми пятнами.
- Понимаю, - глумливо осклабился Иванько. - Амор нон эст медикабилис хербис - любовь травами не лечится. То бишь, нет лекарства от любви. Ладно, на сегодня все, можешь идти. Понадобишься - вызову.
Дверь за Коганом закрылась. Иванько написал несколько строчек на разлинованном листе, подшил его в коричневую папку и покинул кабинет.
Миновав три коридора, он вышел на лестничную клетку и набрал комбинацию цифр в углублении стены. Двери разошлись, и Иванько в узком, размером со шкаф, служебном лифте поднялся на несколько этажей. На небольшой площадке была только одна дверь. Подполковник потянул за латунную ручку и оказался в просторной приемной. Секретарь, лысоватый майор с водянистыми глазами, нажал кнопку селектора и произнес: 'Прибыл Иванько, товарищ генерал'.