Иванько начал операцию молниеносно. Через два дня он принес нам готовые загранпаспорта с проштампованными гэдээровскими визами. Меня поразило то, что он даже не просил нас сфотографироваться. В документы были вклеены копии тех карточек, что были в наших советских паспортах. В отдельном конверте лежали билеты на рейс Шереметьево-два - Росток-Лааге.
- А почему только в один конец? - спросила я.
- Обратно пойдем морем.
- Почему морем?
- Чего тут непонятного? В аэропортах таможенники проверяют, пограничники... Оно нам надо?
- А в морском порту разве не проверяют?
- Не так. Кроме того, у меня там свой канал...
Вечером я поделилась своими сомнениями с Гретой.
- Думаешь, подлянку затевает? - нехорошо улыбнулась в ответ Грета. - Ничего, на каждый яд найдется противоядие...
И снова встала к балетному станку. Она танцевала все три оставшихся до отъезда дня. Эти танцы больше походили на тренировку спецназовца. Грета доводила себя до изнеможения непомерными нагрузками и немыслимыми растяжками. За эти дни она отлучилась из квартиры лишь раз. Вернувшись, она заперлась в своей комнате, а потом вышла раскрасневшаяся, и сказала, что теперь она во всеоружии, и можно ехать. На все мои расспросы она отвечала загадочной улыбкой.
В Росток летели ночью. Иванько держался отчужденно - не балагурил, не хамил, не пытался заигрывать. Все три часа полета он продремал, уткнувшись носом в закрытый щитком иллюминатор.
В аэропорту, прямо на летном поле нас встретил знакомый рябой шофер. Гимнастерка туго сидела на его раздобревшем теле.
- Здравия желаю, товарищ подполковник, - лениво произнес он, открывая дверцу уазика, и перевел взгляд на нас. - Кого я вижу! - круглое лицо водителя расплылось в масляной улыбке, согнавшей в стайки мелкие оспины на щеках. - Вилькоммен в демократическую Германию!
- Да вы тут просто символ страны, вроде Бранденбургских ворот, - усмехнулась Грета. - Вас здесь до пенсии решили оставить? Или вообще насовсем?
- Это как начальство решит, - рассудительно заметил шофер. - Раз держат, значит доверяют. Как в песне: наша служба и опасна, и трудна...
- По селам Рязанщины не тоскуете?
- Дык чего ж тосковать? От добра добра не ищут. Летошний год ездил в отпуск на родину. Дорог пока не построили. Автобус пять верст до деревни не доехал по причине грязищи непролазной. Пришлось пёхом шкандыбать с чемоданом на плече. Как они вообще там живут...
- Понимаю, - сочувственно кивнула Грета. - Вам, как коренному европейцу, это уразуметь непросто. А здесь все горючим промышляете? Продолжаете развращать несчастных немцев? Гордые арийцы покупают ворованный бензин у рязанского водилы - какой эффектный поворот колеса истории, какой драматизм сюжета! Невероятная глубина морального падения вчерашних сверхчеловеков. Не у каждого психика выдержит.
- Сыромятина, прекратите демагогию, - хмуро буркнул Иванько. - И вы, старшина, лишнего не болтайте. Едем на базу.
Мы устроились на заднем сиденье, отделенном металлической переборкой с узким застекленным окошком. Иванько занял место рядом с водителем.
В Ростоке на мокрых от дождя ярко-зеленых воротах советской военной базы алели пятиконечные звезды, напоминая о незыблемости власти победителей.
- Старшина, возвращайтесь в расположение части и ждите дальнейших распоряжений, - приказал Иванько, когда уазик затормозил у КПП. Вам все ясно?
Водитель растерянно кивнул и вылез из машины. Иванько пересел за руль. Располневший старшина, то и дело оглядываясь, заковылял к проходной походкой отвыкшего ходить пешком человека.
Ехали молча. Черное шоссе ненадолго прижалось к берегу Варнова, метнулось в набухшие влагой поля, обогнуло зеленые холмы, прорезало какой-то нерусский березовый лесок и вывело к портовым окраинам Ростока. Здесь Варнов перед впадением в Балтику расширялся в губу, и дорога ныряла в проложенный под ней тоннель. Когда машина вылетела на левый берег, я увидела знакомую песчаную косу, заново выросшую сосновую рощу между дюнами, черепичные крыши прибрежных вилл и развалины артиллерийской батареи. 'Почему они до сих пор не снесли к чертовой матери этот каземат? - подумала я с тоской. - Черт с ним, с этим золотом, зато сейчас взятки были бы гладки: нет клада, нет и проблемы. Хотя Иванько бы не поверил и просто так бы не отстал. Может, оно и к лучшему, что все на месте...'
Мелькнул указатель 'Villa Schwalbe', колеса уазика знакомо прошуршали по гравию и замерли у памятного гаража. Иванько набрал цифровой код, гаражная дверь с жужжанием поднялась и снова опустилась, как только машина вползла внутрь.
- Как говорится, с приездом, - Иванько выпрыгнул из кабины и осмотрелся. - Стало быть, здесь вы ворованное золотишко и прятали. - Он ковырнул носком сапога круглый металлический люк в полу.
- Это ты его прятал, когда пьяный на нем валялся.
Я решила держаться с ним потверже. Здесь, в Германии его
власть не казалась такой безоговорочной, как в Москве. Кроме того, вся эта затея выглядела настолько рискованной, что бояться чего-либо уже просто не имело смысла.
- Ей-богу, для вас же было бы лучше еще тогда мне все рассказать, - Иванько не сводил с меня желтого кошачьего взгляда.
Я молчала. Гретино лицо выглядело безмятежным, словно все происходящее было развлекательной загородной поездкой.
- Куда вы перенесли тайник?
- Недалеко. Пять минут ходьбы.
- Ладно, пошли пока в дом. Мы поднялись на второй этаж. Иванько достал из стоящего на подоконнике цветочного горшка ключ и открыл дверь в спальню, в которой мы с Груней четверть века назад разглядывали под одеялом камни, а потом ошалело ласкали друг друга, не в силах совладать с мгновенной, захватывающей дух, страшной и бесповоротной переменой в жизни.
- Отдыхайте пока, - сказал Иванько. - За товаром пойдем когда стемнеет.
Дверь прищелкнула, в замке повернулся ключ.
Грета отшвырнула сумку и повалилась на кровать. Раскинув руки, она разглядывала летящих по потолку грудастых менад и купидонов с толстенькими ляжками.
Я огляделась. Комната почти не изменилась. На стенах все так же висели гобелены, на которых козлоногие сатиры азартно гоняли по кудрявому лесу розвощеких целлюлитных нимф, только теперь между ними помещались газетные вырезки в дешевых рамках, нарушая галантное барокко спальни.
- Вот здесь мы с твоей матерью и продали душу дьяволу, - мрачно сказала я. - Из этой самой спальни наша жизнь и покатилась наперекосяк, как кривое колесо. Если бы не эти чертовы сокровища... Неправедное богатство счастья принести не может.
- Да брось ты, Симуля, - Грета перевела взгляд с потолка на гобелены и газетные вырезки. - От судьбы не уйдешь, не спрячешься. Но ей можно подыграть. Все мы - бильярдные шары на зеленом сукне, и удара кия не избежать никому. Но если на твоем пути в нужном месте окажется другой шар, то ты вполне можешь отскочить в желанную лузу. И до конца партии провисеть в мягкой сетке, а не колотиться, как другие шары, от борта к борту под новыми ударами дубовой палки...
- Какой еще бильярд, - я поморщилась от внезапной боли в копчике. - Уцелеть бы во всей этой говенной истории...
- Глянь-ка! - не слушая меня, Грета вскочила с кровати и сняла со стены забранную в стекло вырезку из 'Красной Звезды'. - Вот, пожалуйста: 'Последний подвиг генерала К.' После того случая все и началось, так ведь?
- Так, - я заглянула через ее плечо.
- Но почему тут подписано - август сорок восьмого? Мне мать
всегда говорила, что вас вывезли из Германии в сорок седьмом... Зачем же она мне врала?
Я молчала, чувствуя, как боль из копчика поднимается к пояснице.
- Погоди, но ведь я родилась в мае сорок девятого. Значит... - Грета бросила рамку на кровать и стала лихорадочно загибать пальцы, - ... значит мамашка заделала меня в августе сорок восьмого, то есть здесь! Выходит, мой отец не Сыромятин? А кто же, Сима? Кто еще был здесь тогда с вами?