Я без слов опустилась на кровать.
- Этого еще не хватало, - прошептала я деревянными губами. - Господи, ну почему именно сейчас?
- Стало быть, это животное - мой отец? - Гретины зрачки округлились и тут же сузились, как диафрагма фотообъектива. Она откинулась на кровать, завела ладони под затылок и уставилась в потолок невидящим взглядом.
Через несколько минут Грета неожиданно рванула край одеяла, накрыв нас обеих с головой.
- Ты чего? - я попыталась сдернуть с себя одеяло.
- Тсс, - Грета еще глубже натянула ворсистую ткань. - Погляди, что я тебе покажу.
Солнечный свет едва проникал сквозь одеяло, расцвечивая наши лица розовыми и зелеными пятнами. Грета, заведя руки за спину, расстегнула лифчик. Освобожденные груди уставились в разные стороны, как у козы. На мгновение у меня мелькнула безумная мысль, что сейчас повторится любовная сцена четвертьвековой давности. Но произошло другое: Грета вывернула наизнанку одну из кружевных чаш бюстгальтера и я увидела на кремовом батисте крошечный кармашек, застегнутый на микроскопический крючок. Грета поддела крючок ногтем, и ей на ладонь выкатилась морковного цвета горошина. Она покатала ее на ладони и вернула в тесный кармашек.
- Что это? - спросила я шепотом.
- Это для него. Растворяется через полчаса после приема
внутрь. А потом - спазм сосудов и летальный исход. Обычный инфаркт, ни один врач не подкопается.
- Где ты это раздобыла?
- Неважно.
- А если его подельники догадаются?
- Он же сказал, что никто ничего не знает.
- А если...
- Сима, ты невыносима. А если, а если... Отравить его к чертовой матери, а ночью вышвырнуть за борт и все дела. Он же говорил, что назад морем пойдем.
- И ты все это заранее спланировала...
- Я сомневалась... А сейчас - решила.
Я стянула одеяло с головы и села на кровати, ошалело глядя на Грету.
- Ты понимаешь, что нам после этого не жить?
- Я теперь понимаю, что нам в любом случае не жить после того, как он получит золото. Нам вообще не жить с ним на одной земле. Не знаю, что с нами случится - случайный наезд грузовика или обрыв троса лифта. Пока мы живы, надо сыграть на опережение.
- Нет, - я решительно встала с кровати. - Не надо никакой мокрухи. Все будет гораздо проще - они заберут рыжье и отвалят, - в минуты волнения у меня помимо воли прорывалась лагерная лексика.
Грета замолчала, пораженная моим мгновенным преображением из приемной матери в матерую зечку с непреклонным взглядом.
- Давай не горячиться, - добавила я, смягчаясь. - Ты же сама говорила, что они заберут золото и отстанут. Нас может спасти только хладнокровие, как в сорок восьмом. А в шестьдесят первом твою мать как раз горячность и сгубила. Я не хочу, чтобы ты повторила ее судьбу...
За дверью послышались шаги, и в замке повернулся ключ.
- Спускайтесь, - сказал Иванько. - Пора.
- Ты же говорил, что пойдем ночью, - я напряженно вглядывалась в свинцовое лицо бывшего генеральского ординарца.
- Пароход уходит через три часа. Мы должны успеть. Да и прятаться тут не от кого.
- А кормить тут у вас полагается? - с вызовом спросила Грета. - С самолета не жрамши.
- Сначала дело, потом еда, - Иванько поднял на Грету желтые, в красных прожилках, глаза. - Не беспокойтесь, на пароходе накормлю до отвала, - он непроизвольно дернул уголком рта.
- На пароходе мы вас и сами накормим, - через силу улыбнулась Грета. - Будет на что погулять.
- Хватит болтать, - отрезал Иванько. - Я сказал, пора идти.
Когда мы вышли из дома, Иванько уже сидел за рулем уазика. Шеренга елей у ворот отбрасывала длинные тени.
- Куда ехать? - спросил он из окна кабины. - Колись, Серафима, хватит уже дурочку валять.
- Пешком дойдем.
Изо всех сил пытаясь сохранять спокойствие, я взяла Грету под руку и мы, как четверть века назад с ее матерью, пошли по тропинке к дюнам. Иванько, словно конвоируя нас, двинулся следом. На поясе у него висела саперная лопатка.
За песчаным холмом мы увидели чернеющий на фоне закатного неба разрушенный каземат. Одна из его стен вывалилась наружу, облегчив доступ в помещение. Оно было наполовину занесено песком. Я молча указала на треснувшую стену. Иванько отстегнул лопатку, и принялся отгребать песок. Наконец лопатка с глухим стуком ткнулась в брезентовый сверток. Иванько приподнял его, истлевшая ткань прорвалась, и он едва успел подхватить тяжелый кожаный кисет. Иванько нетерпеливо развязал все еще прочные сыромятные шнурки, присел на корточки, и один за другим выложил рядком тускло отсвечивающие бруски.
- Одиннадцать, - хрипло произнес он, пересчитав глазами слитки. - Это все?
Я кивнула. Грета во все глаза глядела на золото.
- Странное число, - хмыкнул Иванько. - Некруглое. Не десять и не дюжина, - он поднял лицо, и проникавший в вентиляционное окно красноватый закатный свет наполнил его желтые глаза жутковатым оранжевым свечением.
- А я почем знаю, - пожала я плечами.
- Чего тут странного? - вмешалась Грета. - Сколько генерал ваш напиздил, столько и есть.
- Ну-ну, - Иванько с интересом поглядел на Грету, сложил золото в кисет и поднялся. - Значит, говоришь, все засветила, без прогона... - в его напряженном голосе зазвучали свистящие блатные нотки.
- А как делить-то будем? - спросила Грета с вызовом. - Пополам не получается!
- Погоди, батончик, - усмехнулся Иванько. - До дележа еще дожить надо.
Он медленно приближался к нам с саперной лопаткой в руке. Мы пятились, увязая в песке, пока не прижались спинами к стене. Боль в копчике внезапно утихла, словно из него выдернули иглу.
- Колись, лярва, где остальные нычки? - Иванько подошел вплотную ко мне.
- У тебя хоть немного котелок варит?! - почти крикнула я. - Когда нам было в сорок восьмом по разным местам золото распихивать! У нас всего-то минут двадцать было.
- Ладно, - Иванько опустил лопатку. - Я-то думал, ты докнокала в какой косяк попала, а ты все целку строишь...
- Это все, что было, - повторила я твердо.
- В генеральском схроне помимо золота должны быть
драгоценности и валюта, - Иванько успокоился и перешел на человеческий язык. - Где все это?
- Откуда я знаю, что там должно быть? Больше ничего не было! Помнишь, как нас с Груней шмонали тогда? Во все дырки заглянули!
Я была близка к истерике.
- Это я помню, - осклабился Иванько. - Груне я лично тогда устроил шмон после шмона. Повторно заглянул, как ты говоришь, во все дырки...
Грета непроизвольно прижала руку к груди.
- ...но веры вашему племени все равно нет, - завершил мысль Иванько. - Что ж, тогда устроим вам допрос с пристрастием по возвращении на родину.
- Какой допрос? Ты же сказал - заберем рыжье и разбежимся.
- Хватит базарить, - отрезал Иванько. - Пора ехать.
На дрожащих ногах мы с Гретой выбрались из каземата и в наступившей темноте доплелись до уазика. Иванько, напротив, был полон энергии. Он запер нас в машине, вынес из гаража черный пластиковый кейс с цифровым замком и уложил в него кисет. Уазик вырулил на шоссе и помчался в сторону порта.
Грета прижалась ко мне на заднем сиденье.
- Даже не думай, - шепнула я ей прямо в ухо. В ответ она только упрямо наклонила голову.
При въезде в порт Иванько предъявил дежурному желтый картонный прямоугольник с красной полосой. Шлагбаум взвился вверх, освобождая путь. Иванько съехал на обочину, приказал нам выйти из машины и отдал ключи вышедшему из будки дежурному.
У причала сверкала палубными огнями громада 'Адмирала Нахимова' - того самого, на котором в пятьдесят шестом я познакомилась с Матиасом. При виде парохода у меня подкосились ноги. Это было уже слишком. Из последних сил я опустилась на чугунный кнехт.