Мне кажется, Бельский в итоге поверил, что Иванько скрылся с
ценностями или, по крайней мере, сделал вид, что поверил. Возможно, он сначала решил попытаться разыскать пропавшего подельника и какое-то время понаблюдать за нами. В любом случае, Бельский мог быть уверен в нашем молчании. Так или иначе, нас пока оставили в покое.
Когда мы вернулись домой, я сразу слегла. Не знаю, как все это выдержала Грета - вероятно из-за необходимости ухаживать за мной. Когда я оклемалась, то увидела, как она изменилась - лицо ее заострилось, и волосы она стала собирать в пучок, отчего голова ее стала похожа на редиску с хвостиком.
Позже выяснилось, что после изнасилования у Греты не могло быть детей. Узнав об этом, она окончательно порвала с театром. Театр был частью прошлого, от которого Грете хотелось отгородиться. Какое-то время она сидела дома, то валяясь целыми днями с книгой, то доводя себя до изнеможения какими-то сумасшедшими танцами. К нам часто приходил Коган, и Грета то гнала его с порога, то впускала в квартиру и подолгу сидела с ним на диване перед телевизором. Однажды она заснула, положив голову ему на колени, и бедный Фима, не смея ее потревожить, всю ночь не сомкнул глаз, тупо пялясь на надпись на экране 'не забудьте выключить телевизор'.
Именно Коган, стремясь как-то развлечь Грету, нашел для нее двух первых учениц - худеньких пятилетних близняшек Машу и Дашу - внучек своего соседа-пенсионера. Они были похожи на журавликов, когда, стоя у станка в атласных балетных туфельках, робко тянули вверх суставчатые лапки. Грета занималась с ними самозабвенно, и, спустя полгода, они с блеском выиграли новогодний смотр-конкурс в Доме пионеров, показав танец маленьких лебедей, хотя и в исполнении всего двух лебедят.
После этого у Греты не стало отбоя от родителей, желающих обучать своих дочерей танцам. Некоторые пытались пристроить и мальчиков, но Грета твердо решила заниматься только с девочками. Хотя и не говорила никому о своей мечте создать настоящее танцевальное шоу и переплюнуть Фридрихштадтпаласт.
Когану удалось договориться об открытии балетной студии при Доме пионеров. Это окончательно покорило Грету, и они с Ефимом стали, наконец, любовниками. Коган был вне себя от счастья и требовал немедленной свадьбы.
- Ты и так имеешь меня по нескольку раз в день, кролик ненасытный, - отмахивалась Грета. - Какого хрена тебе еще нужно?
- Хочу, чтобы ты стала моей женой, - настырно повторял Фима.
- Никакой штамп в паспорте не заставит меня варить тебе борщ и стирать носки, - заявляла Грета. - У меня есть дела поважнее...
Уже через несколько месяцев у нее занималось посменно полсотни девочек. Из самых способных она решила создать танцевальную группу 'Груня-ревю'. Когда до директора Дома пионеров, отставника из органов, дошли слухи о названии, он вызвал Грету к себе. 'Вы знаете, что такое 'Груня'? - хмуро спросил он'. 'Представьте себе, знаю. Это имя моей матери'. 'При чем тут ваша мать? - раздраженно отмахнулся отставник. - 'Груня' на сленге разведчиков означает ГРУ'. 'А что такое ГРУ?', - в свою очередь спросила Грета. Директор озадаченно посмотрел на нее, потом вздохнул и решительно произнес: 'Значит так. Никакой Груни в названии быть не должно - это раз. Слово 'ревю' - не наше, от него за версту несет низкопоклонством перед Западом - это два. И третье: коллектив будет называться 'Ансамбль народного танца 'Агриппина'. Вам понятно?'. 'Пусть будет 'Агриппина', - пробормотала Грета, - лишь бы разрешили репетировать'. 'Разрешим, - милостиво наклонил голову отставник, - если репертуар будет соответствующий. Никаких там буги-вуги, исключительно танцы народов СССР, в крайнем случае сцены из классического балета'.
Репетиции начались под бдительным оком директора. Однако времена постепенно менялись. Отступила тень Усатого, подзабылись хамские наскоки Лысого на интеллигенцию. Дряхлеющий Бровастый, с трудом двигая едва повинующейся челюстью, невнятно зачитывал по телевизору свои нескончаемые речи, что создавало в стране атмосферу какой-то благостной апатии. Люди жили все хуже, произносимое с экрана не имело никакого отношения к реальной жизни, с полок магазинов исчезали самые простые товары, но в народе, как ни удивительно, не чувствовалось никакого напряжения, не говоря уже о каких-то бунтарских настроениях.
Наш замечательный народ еще как-то реагировал на выходки самодура Хрущева: в шестьдесят первом в Краснодаре, когда разгромили крайком КПСС, в шестьдесят втором в Новочеркасске, где рабочие вышли на демонстрацию по поводу пустых продмагов и были расстреляны. В брежневские же времена селекционные работы по выращиванию расы советских рабов были в целом завершены, и окончательно сформировалась новая историческая общность людей, названная остряками 'хомо советикус'. 'Главное, чтобы не было войны!' - выражала по телевизору совокупное народное мнение ткачиха с Трехгорки. 'Да, наплявать!' - более емко высказывалась деревенская тетка в ватнике, выходя из сельпо, в которое уже месяц не завозили хозяйственное мыло.
Впрочем, была в семидесятых и некая прелесть. Тотальная ложь окутывала реальность таким плотным коконом, что в нем было по-своему уютно. Ушли в прошлое сталинские страхи и утомительные хрущевские реформы. Все двигалось по заведенному распорядку, ноябрьские парады чередовались майскими, стоявшие на трибуне старцы казались такой же незыблемой частью бытия, как застывший с задранными подбородками почетный караул у мавзолея, колокольный перезвон на Спасской башне или продовольственный 'заказ' в виде палки финской колбасы и пары банок болгарских маринованных помидоров, выдаваемый трудящимся на закуску после праздничной демонстрации. Веселые пьянки на работе сплачивали сотрудников до состояния родственной близости и заменяли советским гражданам распространенные на Западе клубы, дискотеки и дома терпимости. Невиданного расцвета достигла культура политического анекдота. Особая прелесть анекдотов была в том, что рассказывать их было занятием по инерции как бы рискованным, но по большому счету безопасным, как катание на американских горках. Запасы иронии, накопленные в народе за десятилетия советской власти, были неистощимы.
Ирония эта была ничем иным, как атрофировавшимся чувством собственного достоинства, утраченной способностью противостоять лжи и унижениям. Символом эпохи стало не гневное, 'рот-фронтовское' вскидывание сжатого кулака, а индифферентное пожимание плечами. Если вдуматься, наша самовосхваляемая способность смеяться над окружающей мерзостью - это не защитная реакция и не способ выживания, а явственный признак социальной деградации и катастрофического разжижения воли до животного уровня.
'Анекдотическая безопасность' отражала общее 'ослабление гаек' в стране. Стали появляться подпольные цеха по пошиву джинсов и кожаных курток, повсеместно процветал частный извоз, эстрадные артисты занялись 'чёсом', разъезжая с 'левыми' концертами по необъятным просторам родины.
Ездила на гастроли и 'Агриппина'. Вначале это были поездки по детским утренникам и пионерским слетам, но там Гретины девочки могли показать лишь малую часть репертуара. Втайне от всех Грета разучивала со старшей группой современные танцы и спортивный рок-н-ролл. Постепенно она научилась добывать помимо официальных концертов и отхожие выступления в провинциальных городах. Девочки выкладывались, как могли, и их родители начали жаловаться на непомерные нагрузки. Выступления проходили с неизменным успехом, но Грета все это ощущала лишь как недостойную ее мечты халтуру. Для того, чтобы подняться на новый уровень, были необходимы хорошие костюмы, импортная косметика, дорогая бижутерия, массажист, база для сборов, профессиональный зал для репетиций. На вырученные от левых концертов деньги Грета покупала ткани, и я помогала ей шить костюмы для девочек. Правда, толку от меня было немного - из-за провалов памяти я путала размеры, теряла лекала и выкройки. Память не подводила меня только в том, что касалось татуировок. Хорошенько изучив рисунок в журнале, я могла, ни разу не сверившись с оригиналом, в точности наколоть его одной из своих многочисленных клиенток - столь же знатных, сколь и засекреченных.