- А что стало с девочками? С Коганом?
- Девчонок на время маминой отсидки поместили в приют, а Фима получил по полной - двенадцать лет, по числу дочек. Он изо всех сил пытался убедить судью в своей невиновности, но красноречия ему, видимо, все же не хватило. А я проторчала в кутузке несколько дней, о чем нисколько не жалею.
- Да уж, небось, не как в нашей тюряге. Никаких параш, кормят, наверно, как на убой... - глубокомысленно заметил Алик.
- Много ты знаешь о наших и тамошних тюрьмах. Тоже мне, специалист. Будь тебе семнадцать лет, твой инфантилизм вызывал бы умиление. А тридцатилетний мужик должен думать, что говорит. Или уж молчать.
- Он бы тогда вообще ни слова не произнес, - засмеялась Мила.
- Тебя вот не спросили...- начал было Алик, но Сима мгновенно прекратила склоку:
- Если вы предпочитаете собачиться, я могу дальше и не
рассказывать.
И только получив клятвенные заверения в том, что ее повествование не будет нарушено ни единым звуком, Сима продолжила:
- Неделя в немецкой тюрьме оказалась чуть ли не лучшей в моей жизни. Еще никогда я не пользовалась таким почетом и уважением, как в те дни. Я набивала змеек, птичек, черепашек и русалок на грудях, животах, спинах, лобках и ягодицах круглые сутки с короткими перерывами на сон. Я даже получила прозвище 'Мутти-татутти'. Меня одинаково боготворили и зечки, и охранницы. Они рыдали в голос, когда я выходила на волю. Но главное - они создали мне такую рекламу, что уже на пороге тюрьмы меня ожидала целая компания.
Меня посадили в машину и отвезли в чудный домик в лесу, на берегу озера, где для меня было оборудовано прекрасное тату-ателье. Те же тату-энтузиасты помогли мне получить западногерманскую рабочую визу, и я взялась за дело. Педантичные немцы составили список клиентов, так что мне оставалось лишь выполнять заказы строго по очереди. За работу мне платили столько, что я забыла обо всех кладах на свете. К тому же после ареста Греты я окончательно уверилась, что эти проклятые сокровища ничего кроме несчастий принести не могут. Они потеряли для меня всякую реальность, превратились в мираж.
Я работала, не покладая рук, и каждые шесть месяцев приезжала в Москву - продлить визу. В один из приездов я купила эту квартиру. Из той поездки я вернулась уже в объединенную Германию. ГДР естественным образом рухнула вслед за стеной - всего лишь через десять месяцев. Еще через год развалился и сам нерушимый союз братских республик. Советская империя сжималась, как шагреневая кожа. Вся эта бутафорская народная демократия в восточной Европе держалась исключительно на русских танках, и стоило им слегка опустить дула, как друзья по социалистическому лагерю и даже некоторые бывшие советские республики мигом перебрались из крайне миролюбивого Варшавского блока в оплот империалистической агрессии НАТО. К слову сказать, тогда ко всему этому с пониманием относились даже в России, не говоря уже о Европе, где конец послевоенной советской оккупации воспринимался как подлинное окончание Второй мировой войны.
Это было похоже на весну сорок пятого с ее надеждами и уверенностью в том, что повторение кошмара невозможно и впереди прозревшее человечество ожидает исключительно светлое будущее. Вряд ли тогда кто-то мог предвидеть ту фантастическую историческую петлю, которую опишет Россия, двинувшись вспять с приходом двадцать первого века. Мы снова стали дикарями, мы опять готовы отнимать земли у соседей, грозить миру ядерной войной и без конца твердить о каком-то своем уникальном историческом пути и необыкновенной, эксклюзивной духовности...
Грета написала мне из тюрьмы лишь дважды. Первое письмо пришло через три месяца после ареста - в нем она обвиняла меня в том, что я позволила отправить девочек в приют, а не попыталась забрать их к себе. Я, как могла, объяснила ей, что во-первых, меня никто и не спрашивал, а во-вторых, им лучше пробыть два года в немецком приюте, чем со мной в Москве, где в то время творилось черт знает что, и я не смогла бы их элементарно прокормить. На это Грета ответила, что я просто помешалась на своих татуировках, и ничего не хочу знать кроме них. В конце письма она раздраженно просила больше ей не писать и обещала сама разыскать меня после освобождения.
Пару раз я навещала девочек в приюте - на ферме в горах. Они выходили ко мне в комнату для гостей, чинно рассаживались вокруг стола и молча сидели, не зная о чем говорить с тетей, которую и в Москве едва знали. У них был цветущий спортивный вид, хорошая одежда, светлые комнаты, занятия танцами, конные прогулки, поездки по Германии и в соседние страны. Конечно, как у всех детей, лишенных родителей, у них в глазах жила недоверчивая враждебность, какое-то преждевременное знание, но именно с этим я как раз и не могла ничего поделать. Заменить им Грету и Фиму мне было не под силу.
Я продолжала жить одна, занималась любимым делом, зарабатывала хорошие деньги, ездила по всей Европе и, конечно же, у меня случился роман. Вы, наверное, думаете, что в шестьдесят четыре года полагается воспитывать внуков и ложиться спать с курами, но, уверяю вас, это вам только кажется. Запомните, детки, простую формулу: возраст - ничто, здоровье - все. Можно сказать еще короче: кто здоров, тот молод. Я тогда как раз собой занялась: сиськи себе сделала, лицо подтянула, подлечила позвоночник и копчик. Прямая ходила - мне больше полтинника было не дать. Денег хватало с избытком, я приоделась, завернулась в меха, камушки дорогие в уши повесила... Вот и клюнул этот Макс - красавец седовласый из Гамбурга. Познакомились мы в Париже. Сам ко мне подошел в Лувре - я там на египетских мумиях татуировки разглядывала. Тоже, говорит, занимаюсь тату, держу на паях мастерскую вместе с самим с Хербертом Хоффманом. Хотя у самого татуировок не было, только две аккуратно сведенные, едва заметные профессионалу - одна на руке, другая, как я скоро узнала, на заднице.
Это выяснилось уже вечером, а днем мы прошлись по набережной Сены, воздухом парижским подышали, на небушко тамошнее полюбовались. Все же, особое оно там, нигде больше такого нет - словно финифтью покрытое. В общем, три дня мы шатались по Парижу, вели себя как положено - заглядывали в картинные галереи, обедали на Монмартре, бродили по бульварам, вспоминали всяких Пикассо с Хэмингуэями. А по ночам отрывались, как в юности, глаз не смыкали. Я, правда, коробочку с 'виагрой' как-то обнаружила - он ее на полочке в ванной забыл. Она тогда только появилась в продаже и реклама кругом была. Сначала смутилась, а потом подумала - ладно, человек ведь для меня старается...
Потом поехали к нему в Гамбург. Квартирка у него оказалась так себе - не очень-то на компаньона Хоффмана похоже. Ну, думаю, мало ли что, может, у него их несколько. Спросила - нет, вроде только здесь живет. Другие странности были, но я, как дура, ни на что внимания не обращала, будто мне не шестьдесят четыре, а восемнадцать. Хотя иные и в восемнадцать соображают башкой, а не другим местом. После той истории я убедилась в том, что противоположность разума - не глупость, а страсть.
Вернулась я в Москву, перезваниваемся с ним, воркуем. Скучаю, говорит, хочу к тебе приехать. Ну, я пожалуйста, всей душой. Встретила его в Гретиной квартире на Тверской, все же центр.
Странности начались с самого начала. Он как вошел в квартиру, тут же отправился руки мыть. А ванная у Греты нестандартная - ее пристраивали уже после того, как большую коммуналку на три квартиры разгородили. И дверь в эту ванную незаметная такая, за занавеской. Все, кто в первый раз приходит, найти ее не могут. А он сразу, без ошибок туда направился. 'Откуда ты знаешь, где ванная?', - спрашиваю. А он смеется - у меня, мол, дежавю. И через несколько минут мимоходом интересуется, моя ли это квартира. 'Не моя, - говорю, - подруги. А почему ты спросил?'. 'Да просто так, - пожимает плечами. - А ты сама где живешь?'. 'У меня двушка в Теплом Стане'. Он нахмурился, но промолчал. Но на следующий день настоял, чтобы мы туда поехали. Как увидел - в лице изменился, спрашивает: 'А разве ты не богатая?'. 'Богатая, - говорю, - квартира в Москве, за границу езжу'. 'Я не про такое богатство спрашиваю, - начинает он из себя выходить. - Я про дом с прислугой, дорогую машину, яхту...'. 'Откуда же мне взять все это?'. А он меня уже не слышит, орет, слюной брызжет: 'Выходит, ты приоделась, сиськи подтянула и рванула в Париж жениха богатого подцепить? Проститутка!'.