Он посмотрел на восток, туда, где за тысячами километров лежала Москва. И впервые за много лет ему стало по-настоящему страшно. Не от пуль. А от того, что где-то там сидит маленький, сутулый человек, который знал, что Лавров умрет, еще до того, как капитан купил билет на самолет.
Ноябрь 1982 года. Москва. Лубянка. За окном шумела площадь Дзержинского, но сюда, сквозь двойные рамы и плотные шторы, долетал лишь приглушенный гул столицы. Я перелистнул страницу литерного дела. Бумага была плотной, желтоватой, текст отпечатан на «Ятрани» — четко, но с легким перекосом буквы «а».
— Вычислительный центр Академии Наук, — я постучал пальцем по картонной папке. — Юрий Петрович, это, конечно, почетно. Элита, кибернетика, будущее страны. Но скука смертная. Интеллигенция, кухонные разговоры, самиздат в туалетах и вечное нытье про то, что «на Западе микросхемы меньше».
Серов усмехнулся, не отрываясь от сейфа, где он прятал бутылку армянского коньяка.
— Не скажи, Витя. Там сейчас варится бульон покруче, чем у диссидентов. ЭВМ — это доступ к ресурсам. А где ресурсы, там и хищения, и шпионаж. Твоя задача — прощупать почву. Кто чем дышит, кто с кем спит, кто о чем мечтает.
Дверь распахнулась без стука. Я машинально дернул плечом — привычка контролировать периметр въелась в подкорку еще с «прошлой» жизни.
На пороге стоял майор Ветров. Мы не видели его полгода. И лучше бы не видели еще столько же. Он постарел лет на десять. Дело было не в седине, тронувшей виски, и не в резких, глубоких морщинах у рта. Главное изменение было в глазах. У Алексея появился тот самый «афганский взгляд» — тяжелый, неподвижный, словно он смотрел не на коллег, а сквозь них, на какой-то одному ему видимый прицел. Он был худым, жилистым, костюм висел мешком, а движения были дергаными, как у человека, который ждет выстрела в спину.
— Как жизнь молодая? — голос был хриплым, прокуренным.
— Леша! — Серов искренне обрадовался, шагнул навстречу, но обнимать не стал — почувствовал, что Ветров сейчас как оголенный провод. — Заходи. С возвращением. Садись. Воды? Коньяку?
— Воды, — Ветров прошел к столу, упал на стул, словно у него перерезали сухожилия. Схватил графин, налил полный стакан, выпил залпом. Кадык дергался судорожно.
Я молча наблюдал. Знал этот синдром. Адреналиновая яма. Там, «за речкой», ты бог войны, а здесь ты просто мужик, который не понимает, почему люди вокруг ходят без бронежилетов и смеются.
Ветров поставил стакан, со стуком ударив стеклом о дерево.
— Кто сейчас курирует Академию Наук? — спросил он в лоб, глядя на Серова.
— Допустим, я, — подал я голос. — Вернее, принимаю хозяйство. А что, Алексей, решил перевестись в науку?
Ветров медленно повернул ко мне голову. В его глазах мелькнуло что-то странное — смесь надежды и фанатичного безумия.
— Там есть один парень. В ВЦ работает. Илья Нудельман. Мой дальний родственник, племянник троюродный, не суть…
— И? — Я достал сигарету, щелкнул зажигалкой.
— К нему надо присмотреться, Витя. Серьезно присмотреться. Не как к диссиденту, а как… — Ветров замялся, подбирая слово, — как к инструменту.
— Проблемный? Антисоветчина?
— Нет. Он… — Ветров почесал переносицу. — Он социопат. Живет в своем мире. Цифры, формулы, теоремы. Людей не замечает, смотрит как на пустое место. Я раньше думал — чокнутый. Смеялся над ним. А перед командировкой… зашел попрощаться. Тетка просила занести гостинцы.
Ветров полез в нагрудный карман кителя. Пальцы дрожали. Он достал сложенный вчетверо листок бумаги — обычный, из школьной тетради в клеточку. Бумага была затертой, грязной, с бурыми пятнами — то ли кофе, то ли старая кровь.
— Я ему сказал, что еду. Он спросил — с кем. Я, дурак, показал список группы. Просто фамилии и даты рождения. Думал, он и не слушает. А он взял ручку, нарисовал какую-то таблицу… Матрицу, что ли. И начал считать.
Ветров развернул листок и разгладил его на столешнице. Я приподнялся, заглядывая. Весь лист был исписан мелким, бисерным, «мушиным» почерком. Формулы, векторы, проценты. Посредине жирно была обведена фамилия: ЛАВРОВ.
— Что он сказал? — тихо спросил Серов.
— Он не гадал, Юра. Никакой мистики, — быстро, словно оправдываясь, заговорил Ветров. — Он сказал: «У Лаврова критический дефект алгоритма принятия решений. Матрица-шматрица перекошена в сторону агрессии, логика отсутствует. В опасной ситуации он выберет опасный путь с вероятностью 98%. Но его личный коэффициент удачи — отрицательный. Он — ходячая зона поражения. Радиус разлета осколков его глупости — пятнадцать метров».