— Что там было, в уравнения? Что ты стер с доски?
В комнате повисла тишина. Слышно было только гудение лампы дневного света.
Нудельман молчал. Я видел, как пульсирует жилка у него на виске. Он боролся с собой. Сказать? Предупредить? Или промолчать, потому что сказанное уже нельзя изменить?
Наконец, он выдохнул.
— Белый шум, — тихо сказал он, не поднимая глаз.
— Что?
— Энтропия. Слишком много переменных. Дальше горизонта событий уравнение рассыпается. Я… я не смог просчитать финал. Слишком большая погрешность.
Он поднял голову. В его глазах стояла такая тоска, такая обреченность, что мне стало жутко.
— Я просто устал, Виктор Сергеевич. Цифры выматывают. Волков — единственная явная угроза. Остальное — туман.
Врет.
Мой внутренний полиграф безошибочно фиксировал фальшь. Что он там нашел? Взрыв? Смерть всей группы?
Или он увидел меня? Понял, что я — чужеродный элемент, который и притянет беду?
Я не мог сейчас устраивать допрос с пристрастием своему главному мозгу. Мне нужно было, чтобы он работал.
— Ладно, — я отступил. — Спишем на усталость. Но запомни, Илья. Если ты что-то скрыл… Если из-за твоего «тумана» погибнут люди… Я пущу тебя в расход лично. И никакой трибунал меня не остановит.
Нудельман криво улыбнулся.
— С того света еще никто не возвращался.
Он сказал это тихо, но я услышал.
Я стоял у окна в коридоре ВЦ, глядя на серую московскую слякоть. В стекле отражался не лейтенант Ланцев, а уставший человек, который знает слишком много, но не может сказать ни слова.
Ситуация была патовая. Я знал будущее. Я знал, что история ускоряется. Чернобыль сместился на четыре года влево, готовясь рвануть здесь и сейчас, в 1982-м. Но с кем я мог это обсудить?
С Серовым? «Юрий Петрович, я из будущего, и у нас проблемы»? Меня тут же скрутят и отправят в Институт Сербского.
С Зуевым? Тем более.
Опереться было не на кого.
У меня на руках были только безумные графики математика, основанные на Пифагоре и Биноме Ньютона. Для Лубянки это не доказательства. Это бред. А время шло.
Гадать на цифрах — удел Нудельмана. Мой удел — оперативная работа. Математик нащупал угрозу, теперь мне нужно было перевести её эфемерные «векторы амбиций» на сухой язык фактов.
Если я не могу найти «переменную Икс» через уравнения, я найду её через архивы и наружку. Действуем. Жестко и быстро.
Кабинет Серова встретил меня запахом крепкого табака и тихим гудением радиолы. Подполковник перебирал бумаги, хмурясь над какой-то сводкой.
— Юрий Петрович, есть разговор, — я сел напротив, не дожидаясь приглашения.
Я положил на стол ладонь.
— Хочу провести повторную спецпроверку. Тотальную.
Серов поднял на меня тяжелый взгляд.
— Витя, ты перегреваешься. Коган чист, Берг чиста, Волков — анкета идеальная. Даже твоего еврея просветили до седьмого колена.
— Мы проверяли их как инженеров, — твердо сказал я. — А теперь они работают с американским ядром. С «черным ящиком».
Я наклонился ближе, понижая голос.
— Я хочу быть уверен, что никто из них не держит фигу в кармане. Погонял бы за ними «семерку». Поднять агентурные данные прошлых лет. И мне нужны архивы ПГУ. Если кто-то из них был за бугром — я хочу знать каждый их шаг там.
— Но только тихо. Если Мастрюков узнает, что мы его гениев пасем, вони будет до ЦК.
— Мастрюков не узнает.
Серов помолчал, крутя в руках карандаш. Потом вздохнул.
— Параноик ты, Ланцев. Но… береженого бог бережет. А небереженого конвой стережет.
Всю следующую ночь я провел в архиве. До самого рассвета я просеивал жизни своих подопечных через мелкое сито КГБ.
Коган — чист. Старый партиец, дача, внуки, рыбалка. Скучно.
Берг — чиста. Живет работой, в быту аскетична, связей порочащих нет.
Нудельман — за скобками. Его досье я знал наизусть.
И тут мне попалась папка Волкова.
Валерий Николаевич Волков. Ведущий архитектор. Надежда советской кибернетики.
С первого взгляда — идеальный советский ученый. Но я начал читать между строк оперативных сводок.
«1976 год. Стажировка во Франции, Гренобль. Симпозиум по вычислительной технике».
Я открыл отчет сопровождающего от КГБ (куратора группы).
«Тов. Волков проявлял повышенный интерес к западной культуре. Посещал магазины грампластинок, приобретал литературу на английском языке. В частных беседах высказывал восхищение уровнем бытового комфорта во Франции. Контактов с иностранными разведками не зафиксировано, однако склонен к обособлению от коллектива».