«Терпи, сука, — приказывал я себе. — Терпи. Ты Череп. Ты проходил марш-броски в Гиндукуше».
Но тело отвечало: «Я не Череп. Я Витя Ланцев. Я сейчас сдохну».
— В пары! — команда тренера прозвучала как спасение, но это было началом конца.
Моим партнером оказался жилистый парень с коротким ежиком волос и взглядом, не обещающим ничего хорошего.
— Отработка броска через бедро, — скомандовал тренер. — Пошли!
Парень взял захват. Жестко, профессионально. Рванул меня на себя.
Я полетел.
Удар о мат выбил из меня весь воздух. Перед глазами поплыли круги.
— Вставай! — усмехнулся парень. — Не спать!
Я встал, шатаясь.
Снова захват. Рывок. Полет. Удар.
Мир превратился в карусель из потолка, пола и потного лица партнера.
Я чувствовал себя мешком с картошкой. Беспомощным, жалким мешком. И тут во мне проснулась злость. Холодная, рабочая злость. На пятом броске, когда его рука потянула меня за отворот дежурной куртки, время вдруг замедлилось.
Сработали старые, вбитые на подкорку рефлексы Черепа. Я увидел вектор его силы. Увидел, как он сместил центр тяжести.
Мой мозг мгновенно просчитал контрприем. Подсед. Блок коленом в его опорную ногу. Перехват руки. Рывок на себя с разворотом корпуса.
Мозг отдал приказ.
Тело дернулось выполнять.
Но…
Мышцы спины опоздали на долю секунды. Нога пошла не по той траектории — не хватило растяжки. Руки соскользнули с потной куртки.
Вместо изящного броска получилось нелепое падение. Мы оба рухнули на ковер, запутавшись в ногах.
Я ударился лицом о жесткий мат. Губу рассекло. Во рту появился соленый вкус крови.
— Ты чего творишь? — возмутился парень, поднимаясь. — Ноги переломаешь!
Я лежал, глядя в потолок.
Не получилось. Тело подвело.
Но… я видел возможность. Я начал атаку.
— Стоп! — голос тренера прозвучал прямо над ухом.
Он подошел, нависая надо мной, как скала.
— Встать.
Я поднялся, вытирая кровь рукой.
Тренер смотрел на меня уже без насмешки. В его маленьких, глубоко посаженных глазках появился интерес.
— Ты что сейчас хотел сделать? Подсечку с перехватом?
— Пытался, — выдохнул я.
— Пытался… — он хмыкнул. — Движение правильное. Тайминг верный. Но исполнение — говно.
Он обошел меня вокруг.
— Откуда знаешь этот вход? В самбо так не учат. Это джиу-джитсу или старая школа Спиридонова.
— В кино видел, — соврал я привычно. — «Пираты двадцатого века».
Тренер прищурился.
— В кино, говоришь… Ну-ну. В кино показывают красиво, а ты чуть себе шею не свернул.
Он хлопнул меня по плечу — тяжело, увесисто.
— Тело у тебя, парень, — дрянь. Кисель. Но голова варит. Рефлекс есть. Глаз видит.
Он понизил голос.
— Ходи. Сделаем из твоего киселя резину. А там, глядишь, и железо появится.
Домой я возвращался пешком, хотя метро было рядом. Ночная Москва остывала после дневной суеты. Ветер холодил разбитую губу, саднили сбитые колени, каждый шаг отдавался болью в мышцах.
Но внутри меня, впервые за эти недели, была тишина. Звенящая, пустая, благословенная тишина. Адреналин выжег лишние мысли. Страх ушел. Паранойя отступила. Осталась только усталость и понимание: я смогу.
Я заставлю эту оболочку работать. Превращу тело Виктора Ланцева из киселя в нормальный, рабочий инструмент.
Пусть не сразу. Пусть через боль.
Лена встретила меня в коридоре. Увидела распухшую губу, грязные колени, синяк на скуле.
Всплеснула руками.
— Господи, Витя! Ты как будто под танк попал!
Она потащила меня на кухню, достала аптечку, вату, йод.
Когда она промокала ссадину на губе, я перехватил ее руку и прижался щекой к ее ладони.
— Спасибо, Лен.
— За что? За то, что тебя избили? — она смотрела на меня с тревогой и нежностью.
— За то, что я почувствовал себя живым.
Я посмотрел на свое отражение в темном окне кухни. Там, в темноте стекла, на меня смотрел уже не просто затюканный интеллигент. Там проступал прежний я. Побитый, с разбитой губой, но наконец-то проснувшийся.
— Завтра на работу, — сказал я, вставая. Боль в теле была правильной, настоящей. — У меня много дел.
На следующий день, разобравшись с бумагами, я отправился на встречу с Нудельманом. Я присвоил ему псевдоним «Бином» и перевел встречи на явочную квартиру, для конспирации. Сотрудники ВЦ с подозрением начали отмечать мои частые визиты к странному математику. Меры конфиденциальности не помешают.
Москва в тот вечер напоминала старую черно-белую кинохронику. Дождь со снегом смазывал очертания домов, превращая проспект Маркса в серую, блестящую от влаги ленту.