— Новенький? — ко мне подошел человек в черном кимоно.
Настоящем. Плотном, хлопковом, явно привезенном из-за «речки» или купленном у моряков за бешеные деньги. Черный пояс был затерт до белизны на узле.
Это был Сэнсэй.
Лет сорок, лицо жесткое, скуластое. Глаза фанатика, смешанные с цепким прищуром уголовника.
— Виктор, — представился я. — Аспирант.
— «Хан», — коротко бросил он. — «Дракон» говорил про тебя. Сказал, ты ищешь Путь.
Он окинул меня взглядом, задержавшись на очках и тонких запястьях. Усмехнулся.
— Путь у нас тернистый, аспирант. Тут не институт. Тут бьют.
— Я готов, — я постарался, чтобы голос дрогнул, но не сильно.
— В раздевалку. Возьми там на гвозде тряпки. Вставай в строй.
Через пять минут я стоял в заднем ряду, одетый в жесткую, пахнущую хлоркой куртку из простыни, которая была мне велика.
«Хан» вышел на середину.
— Йой! — рявкнул он. (Внимание!)
Шеренга замерла.
— Сэйдза! (Сесть на колени!)
Мы опустились на жесткий пол.
— Мокусо! (Медитация!)
Я закрыл глаза. Вокруг меня пятнадцать мужчин в подвале в центре Москвы изображали самураев. Это могло бы показаться смешным, если бы не исходящая от них энергия агрессии. Здесь не играли. Здесь верили.
— Ямэ! — «Хан» хлопнул в ладоши. — Встать! Кихон! Техника на месте!
Началась тренировка.
В отличие от секций «Динамо», здесь не было русской речи. «Хан» отдавал команды только по-японски, коверкая слова на советский манер, с грубым рычанием.
— Хидари дзэнкуцу-дати! Гедан-барай! (Левая стойка, нижний блок!)
— Ич!
Мы сделали выпад.
— Ни!
Удар.
— Сан!
Блок.
Темп нарастал. Воздух в подвале быстро стал тяжелым, влажным.
— Си! Го! Рок! — орал «Хан», прохаживаясь вдоль строя с бамбуковой палкой в руках.
Если у кого-то опускалась рука или дрожала нога, он бил палкой. Коротко, хлестко. Не в наказание, а «для концентрации».
— Киай! — ревела шеренга на десятом счете.
Звук глушился матрасами, но барабанные перепонки вибрировали.
Я работал честно. Мое тело, привыкшее к рукопашной пахоте, держало нагрузку. Но я старался делать ошибки. Чуть выше локоть. Чуть шире стойка. Я должен был быть старательным новичком, а не мастером-нелегалом.
— Кумитэ! — скомандовал «Хан» через час, когда пот уже лил с нас ручьями. — Спарринги!
Он ткнул в меня пальцем.
— Аспирант. Выходи.
Моим противником стал парень с бычьей шеей и татуировкой «СЕВЕР» на пальцах.
— Лёха, проверь его. Только не убей.
— Хаджиме!
Лёха пошел на меня как бульдозер. Никакой восточной хитрости — просто махи руками-кувалдами. Я пропустил удар в плечо. Больно. Упал на опилки.
— Вставай! — крикнул «Хан».
Я встал.
Снова атака. Я закрылся блоком, но Лёха пробил защиту, зацепив меня по ребрам. Дыхание сбилось. Я увидел, как он открылся для прямого удара в горло. Один тычок — и он захрипит.
Нельзя.
Я пересилил рефлекс Черепа. Вместо смертельного удара я сделал неуклюжий, но плотный маваши (круговой удар ногой) ему в корпус. Удар получился тяжелым, «костяным». Лёха охнул и припал на ногу.
Он разозлился, зарычал и бросился на меня, готовый снести голову.
— Ямэ! — голос «Хана» хлестнул как кнут.
Мы замерли.
«Хан» подошел ко мне. Я стоял, тяжело дыша, потирая ушибленное плечо.
Он посмотрел мне в глаза.
— Больно?
— Терпимо, — выдохнул я.
— Ты не скулишь, аспирант. И удар у тебя… тяжелый.
«Хан» хлопнул меня по плечу.
— Техника — говно. Но дух есть. Технику я дам. А дух в магазине не купишь. В строй.
После тренировки раздевалка гудела. Мужики курили прямо здесь, вытираясь серыми полотенцами. Запах «Примы» и «Родопи» смешивался с запахом пота.
Я сидел в углу, натягивая свитер. Тело гудело.
Ко мне подошел «Хан». Он уже переоделся — джинсы «Монтана», кожаная куртка, золотая цепь на шее. Вид типичного хозяина жизни 1982 года.
— Слышь, Витя, — он присел рядом на лавку. — Говорят, ты в науке. Денег там, поди, кот наплакал?
— 120 рублей. Плюс премия раз в квартал. Если дадут.
— Негусто, — усмехнулся он, поигрывая ключами от машины. — На джинсы полгода копить.
Он помолчал, оценивая меня.
— Ты парень цепкий. Не болтливый. Глаза умные.