Крепкий, жирный куриный бульон с зеленью и гренками. Эликсир жизни. Я ел, чередуя его с глотками горького черного кофе, и чувствовал, как силы возвращаются в тело. Головная боль отступала, превращаясь в тупую, но терпимую пульсацию. Мысли прояснялись.
Лена сидела напротив, подперев щеку рукой, и смотрела на меня с легкой улыбкой.
— Ну как? Жить будешь?
— Буду, — выдохнул я, отодвигая пустую тарелку. — Спасибо, Лен. Ты волшебница.
— Ну что, нагулялся? Выпустил пар?
— Выпустил. До дна.
— Вот и славно. Глаза у тебя теперь чистые. Злые, но чистые.
Я встал, посмотрел на себя в зеркало в прихожей. Лицо было бледным, но собранным. Никакой расхлябанности.
Каратэ кончилось. ОПГ и бандиты остались в прошлом. Поиграли и хватит.
Впереди был Урал. БН-800. Волков, Нудельман и американский софт.
Физическая и алкогольная встряска сработала как жесткая, но необходимая перезагрузка. Я поправил узел галстука. Механизм снова работал как часы, без сбоев и лишних эмоций.
Пора было ехать на работу.
Спецполиклиника на Сивцевом Вражке была похожа не на больницу, а на министерство. Мраморные полы, ковровые дорожки, тишина, которую нарушал только шелест шин правительственных «Чаек» за окном. Здесь лечили тех, кто принимал решения. И здесь же их проверяли.
Я собрал группу в холле третьего этажа. Лица у всех были напряженные. Слово «спецпроверка» в нашей стране действовало на нервную систему лучше любого электрического разряда.
— Товарищи, — я старался говорить голосом заботливого профсоюзного лидера, а не куратора из КГБ. — Перед отправкой на объект особой важности мы обязаны пройти финальный этап. Медицинский контроль стрессоустойчивости.
— Опять анализы? — проворчал Борис Ефимович Коган, протирая очки носовым платком. — У меня в карте и так написано: «Здоров, годен к строевой в военное время».
— Не анализы, Борис Ефимович. Психофизиология. Новая методика Академии Наук совместно с… профильными ведомствами. Мы будем работать в условиях повышенного риска. Нам нужно знать, как ваши организмы реагируют на пиковые нагрузки.
Волков стоял у окна, изучая вид на старую Москву. Он обернулся, и на его губах играла та самая полуулыбка, которая так меня раздражала.
— Детектор лжи? — спросил он лениво. — Как в американских фильмах?
— Комплексный регистратор реакций, — поправил я сухо. — Прошу не путать кино с наукой. Заходим по одному, время проверки не менее двух часов. Проверяемся в порядке очереди: Коган, Берг, Нудельман, Волков.
Кабинет №308 был затемнен. Пахло спиртом, нагретым пластиком и озоном. В центре стояло глубокое кресло, похожее на стоматологическое, только вместо бормашины к нему тянулся пучок проводов.
На столе оператора громоздился «Риф» — гордость 30-й лаборатории. Тяжелый металлический ящик с тумблерами и широкой лентой диаграммной бумаги. Над лентой нависали четыре чернильных пера-самописца.
Оператор, капитан медицинской службы, одетый в халат, кивнул мне на стул в углу, за ширмой.
— Начинаем? — спросил он одними губами.
— Начинаем.
Первым пошел Коган.
Борис Ефимович сел в кресло, с любопытством наблюдая, как оператор закрепляет на его груди гофрированную трубку дыхания, а на пальцы надевает датчики кожно-гальванической реакции.
— Как космонавта снаряжаете, — хмыкнул он.
— Не шевелитесь, пожалуйста. Смотрите перед собой.
Перо самописца заскрипело, выводя ровную, уверенную синусоиду.
— Ваше имя Борис?
— Да.
— Вы родились в 1928 году?
— Да.
— Вы когда-нибудь передавали секретные сведения посторонним лицам?
Перо даже не дрогнуло.
— Нет.
— Вы присваивали государственное имущество?
Тут перо сделало маленький скачок.
— Гвозди с дачи считаются? — невозмутимо спросил Коган.
Оператор ровно через два часа закончил.
— Чисто, — шепнул он мне, когда Коган вышел. — Старая гвардия. Нервы как канаты. Ему скрывать нечего, кроме пары досок с пилорамы.
Второй была Анна Берг.
С ней пришлось повозиться. Едва на нее надели датчики, перья начали плясать чечетку.
— Пульс 110, — констатировал оператор. — Женщина, успокойтесь. Мы вас не судим.
— Я спокойна, — соврала она, и перо метнулось вверх, оставив кляксу.
Берг боялась не разоблачения. Она боялась ошибки. Синдром отличницы.
На вопросе «Нарушали ли вы должностные инструкции?» прибор зашкалило.
— Да, — выдохнула она. — Один раз. В 1979-м. Я не выключила стенд перед обедом. Забыла.
— Это не измена Родине, — успокоил ее оператор.
— Чисто, — кивнул он мне. — Она сама себя съест за любую мелочь. Предатели такими не бывают. Предатели себя любят.