Я сидел на заднем сиденье, сжимая в кармане мягкую пачку «Родопи» так, что тонкая бумага смялась, а внутри ломались сигареты. Внутри меня боролись два чувства: холодная профессиональная ярость и… облегчение. Да, именно облегчение. Потому что исчезновение Ильи Нудельмана укладывалось в ту картину мира, которую я сам себе нарисовал.
Гений с нервной системой моллюска. Человек, который видит красоту в дифференциальных уравнениях, но падает в обморок от грубого окрика. Я пережал его. Полиграф, давление, угроза отправить в закрытый город, где на каждом углу часовой с автоматом… Его тонкая душевная организация дала трещину.
Нудельман не предатель. Предательство требует воли, характера, злого умысла. А здесь — банальная паника. Истерика.
«Городской сумасшедший, — думал я, глядя на проплывающие мимо серые коробки хрущевок. — Спрятался. Забился в щель, как таракан, когда на кухне включают свет. Сейчас сидит где-нибудь, трясется и жалеет себя».
Москва просыпалась. Город жил своей тяжелой, инерционной жизнью. У метро толпились люди в темных пальто, очереди к газетным киоскам выстраивались за свежей «Правдой». Поливомоечные машины, похожие на оранжевых жуков, медленно ползли вдоль бордюров.
Глядя на этот мирный муравейник, я чувствовал себя чужим. Они едут на работу, будут пить чай, обсуждать хоккей. А у меня в голове тикает таймер.
Дом на Ленинском проспекте был из тех монументальных сталинок, что строились на века для советской профессуры. Высокие потолки, массивные дубовые двери, просторные парадные с широкими лестничными пролетами. Подъезд пах мастикой, старыми книгами и тем непередаваемым ароматом основательного, академического покоя, который был свойственен этому району.
Я поднялся на третий этаж. Лифт, затянутый в сетку рабицу, гудел где-то наверху, поэтому я взбежал пешком, перепрыгивая через ступеньку.
Квартира 14. Обитая дерматином дверь, медная табличка, на которой время почти стерло фамилию профессора — отца Нудельмана.
Я нажал на кнопку звонка.
Тишина. Нажал еще раз — длинно, настойчиво.
За дверью послышалось шарканье шлепанцев, потом лязг отодвигаемой задвижки и, наконец, щелчок замка. Дверь приоткрылась ровно на длину дверной цепочки.
В щели показалось лицо пожилой женщины.
Эсфирь Львовна. Я помнил ее по личному делу. Бывший библиотекарь Ленинки, вдова профессора, характер нордический, власть в доме — абсолютная.
— Молодой человек, вы сошли с ума? — ее голос был тихим, но в нем звенела сталь. — Вы видели время? Семь утра! Порядочные люди в это время только чайник ставят. Что вы трезвоните, как пожарные?
Она смотрела на меня не со страхом, а с негодованием королевы, к которой ворвался лакей без доклада.
— Комитет Государственной Безопасности, — тихо представился я, доставая удостоверение и раскрывая его перед ее носом. — Откройте, пожалуйста. Это срочно.
Цепочка звякнула. Дверь распахнулась.
Передо мной стояла невысокая, полная женщина лет шестидесяти пяти. Она была в стеганом домашнем халате, но — и это меня поразило — ее седые волосы были безупречно уложены в сложную прическу, а на лице не было ни следа сна. Казалось, она всегда готова к приему гостей.
— КГБ? — переспросила она, и в ее голосе вместо испуга прозвучало искреннее удивление, смешанное с раздражением.
— Разрешите войти, — я мягко отодвинул ее плечом, входя в полутемную прихожую, заставленную вешалками с одеждой. — Илья Исаакович не прибыл к месту сбора.
— Как не прибыл? — она всплеснула руками, и этот жест был настолько театральным и естественным одновременно, что я сразу поверил: она не знает. — Он вышел отсюда в четыре тридцать! Сказал, что пойдет пешком до Вычислительного центра, а оттуда его заберет ваша служебная машина прямо в аэропорт. Я еще ругалась: почему машина не к подъезду, с таким-то тяжелым чемоданом! Он что, опоздал? Ох, я так и знала!
— Видимо, перепутал время, — соврал я, осматриваясь. — Мне нужно осмотреть его комнату. Возможно, он оставил записку или… вернулся за чем-то.
— Проходите, только не топчите, я вчера паркет натирала, — Эсфирь Львовна пропустила меня, но тут же засеменила следом, как конвоир. — Ох, горе мне с ним… В быту — ребенок ребенком. Вы знаете, что он без меня не может решить, какую рубашку надеть? Вчера весь вечер метался по квартире, бледный, руки трясутся, пузырек с валерьянкой выпил!
Я вошел в комнату Нудельмана. Это было логово интеллектуала-отшельника. Кабинет, спальня и библиотека в одном флаконе.