Белла Моисеевна оказалась маленькой, сухонькой старушкой с испуганными глазами за толстыми линзами очков. Когда я показал удостоверение, она схватилась за сердце, но не упала — привычка бояться людей в форме у этого поколения была в крови, как и умение выживать.
— Илюша? — переспросила она, комкая в руках кухонное полотенце. — Нет, что вы! Он не был у меня уже месяц. Он же занят, он большой ученый…
Она затащила меня на кухню, где пахло лекарствами и крепким куриным бульоном. Пыталась накормить, суетливо двигала тарелки.
— Может быть, он заболел? — спрашивала она, заглядывая мне в глаза. — У него желудок слабый. Если вы его найдете, скажите, чтобы он заехал. Я ему шейку нафаршировала…
Я смотрел на нее и понимал: здесь пусто. Она не играет. Она действительно не знает, где ее племянник, и этот страх за него — настоящий, живой. Нудельман не стал бы прятаться здесь. Он знал, что к тете Белле придут. Он пожалел ее нервы. Или просто вычеркнул из уравнения как лишнюю переменную.
Следующий адрес. Университетский проспект.
Аспирантка Вера. Здесь атмосфера была другой. Прокуренная комната в общежитии, плакаты с рок-группами на стенах, запах дешевого кофе и дорогих духов «Climat» (откуда у аспирантки?).
Вера встретила меня в халатике, с сигаретой в тонких пальцах. На новость об исчезновении научного руководителя отреагировала с циничным равнодушием.
— Илья Исаакович? Сбежал? — она выпустила струйку дыма в потолок. — Давно пора. Он же чокнутый.
— В каком смысле?
— В прямом. Он женат на своей математике. Для него люди — это функции. Если они полезны — он их интегрирует, если нет — выносит за скобки. Я его неделю не видела. Мы с ним… разошлись во взглядах на мою диссертацию.
Она лгала насчет равнодушия — глаза ее бегали, — но насчет местонахождения говорила правду. Нудельмана здесь не было. Для него она была пройденным этапом.
Третий адрес. Академические дачи в Мозжинке. Аркадий Семенович, старый профессор, научный наставник Нудельмана. Я нашел его в саду, закутанного в плед, сидящего перед шахматной доской. Он играл сам с собой.
— Илюша… — прошамкал старик, передвигая белого коня. — Да, звонил. Вчера. Или позавчера? Время так быстро летит…
— Что он говорил? — я наклонился к нему, чувствуя запах старости и валокордина.
— Спрашивал про теорему Гёделя о неполноте. Говорил, что нашел противоречие в системе. Странный был. Голос дрожал. Я ему говорю: «Илья, математика не терпит суеты». А он: «Аркадий Семенович, иногда, чтобы решить задачу, нужно выйти за пределы системы». И повесил трубку.
— Откуда он звонил?
— Откуда? Из автомата, наверное. Был шум улицы.
Тупик. Я вышел за калитку дачи, сел в машину и глухо захлопнул дверь, отрезая шум ветра.
Водитель выжидательно покосился на меня в зеркало.
— На Лубянку?
— Нет, — я посмотрел на часы. Половина третьего. Время утекало как песок. — На улицу Вавилова. Вычислительный Центр Академии Наук.
Если Нудельман не у людей, значит, он у машин. Это была его единственная настоящая страсть.
Здание ВЦ АН СССР. В разгар рабочего дня коридоры были пустынны — все научные сотрудники сидели по лабораториям. Но тишина эта была обманчивой. Здание гудело. Глухо, утробно вибрировали системы охлаждения гигантских ЭВМ БЭСМ-6, спрятанных в машинных залах.
На проходной сонный вахтер долго изучал мое удостоверение, сверяя фотографию с оригиналом, потом неохотно выдал ключ от 304-го кабинета.
Я поднялся на третий этаж. Длинный коридор, застеленный красной ковровой дорожкой, был пуст. Лампы дневного света мигали, создавая эффект стробоскопа.
Кабинет 304. Я повернул ключ. Замок щелкнул мягко, смазанно. Дверь открылась.
Я прошел в центр помещения. Ощущение присутствия хозяина было физическим. Казалось, он вышел минуту назад. На спинке стула висел забытый серый пиджак. В пепельнице дымился окурок (нет, показалось — просто запах был въевшимся).
Начал осмотр. Быстро, профессионально, не тратя времени на сантименты. Ящики стола. Черновики, отчеты, графики загрузки процессора. Ничего личного.
Мусорная корзина. Я перевернул ее на пол. Обрывки бумаги, скомканные салфетки, пустые пачки из-под сигарет. Я разгладил один из комков. Обрывок формулы. И слово, написанное жирно, с нажимом: «Ошибка!». И три восклицательных знака.
Я вернулся к столу. Мой взгляд скользнул по клавиатуре терминала.
Под ней, уголком наружу, белел край конверта. Вытянул его. Обычный почтовый конверт, без марок. На лицевой стороне, знакомым бисерным почерком, было выведено: