При упоминании фамилии Громова я почувствовал легкий укол где-то в подреберье. Для всех он пропал без вести, но не для меня.
— Жаль Александра, — искренне произнес академик, глядя на пустой стул, словно Громов-старший сидел там. — Гений. Пропал так нелепо… Но его идеи живут. Если мы запустим серию БН, Союз станет энергетическим монополистом планеты к двухтысячному году. Никакая Америка с их «зелеными бумажками» нас не догонит. Мы будем продавать не нефть, мы будем продавать чистую энергию.
Я кивнул, мне нравился этот разговор. Он тешил мое самолюбие. Ведь это я, Череп, своими действиями в прошлом (или в этом настоящем?) защитил разработки. Казалось, история свернула с гибельной колеи. СССР не разваливается, а готовится к технологическому рывку.
— Значит, перспективы радужные? — улыбнулся я.
— Безусловно. Если нам не будут мешать…
Договорить он не успел.
Дверь в приемную не открылась — она распахнулась от удара, с грохотом ударившись о стену. Секретарша вскрикнула:
— Илья, нельзя! У директора совещание!
В кабинет влетел вихрь.
Это был молодой парень, на вид лет двадцати пяти, но выглядел он как старик, которого забыли в библиотеке на полвека. Растянутый, серый свитер в катышках, брюки с пузырями на коленях, волосы — черная, всклокоченная пакля, которую расческа не касалась неделю.
В руках он сжимал ворох бумажных лент — распечаток с АЦПУ, которые волочились за ним по полу, как шлейф безумной невесты.
— Нудельман! — Академик вскочил, побагровев. — Вон отсюда! Я лишу вас машинного времени! У меня…
Илья замер на секунду. Его взгляд, расфокусированный и острый одновременно, скользнул по мне, но не задержался.
— Я загрузил в «БЭСМ» модель устойчивости системы! — рявкнул Нудельман, швыряя распечатки на полированный стол. Бумаги накрыли вазочку с сушками. — Я ввел переменные и…
Он ткнул грязным пальцем, под ногтем которого чернела типографская краска, в график, похожий на кардиограмму умирающего.
— Смотрите! Вот!
Я, сохраняя внешнее спокойствие, наклонился к столу. График шел вниз. Стремительно.
— Переменная «Андропов», — быстро, захлебываясь словами, затараторил Нудельман. — Смена парадигмы! Андропов — 15 месяцев. Февраль 84-го — финал! Вероятность 98%. Смерть лидера.
Академик побледнел. Сказать такое в присутствии офицера КГБ — это статья.
— Молчите, идиот… — прошипел он.
Но Нудельмана было не остановить. Он был в трансе.
— Дальше — период турбулентности. Смена двух переменных с низким коэффициентом витальности. Следующий — труп еще до назначения! Дышит на ладан! А потом… — Нудельман истерически хохотнул. — Потом система попытается перестроиться. В 1985-м. Но точка бифуркации уже пройдена!
Он провел пальцем линию, которая обрывалась в бездну.
— 1991 год. Полный распад связей. Обнуление экономики. Развал государства на пятнадцать независимых кластеров. Математика не видит СССР в 1992 году. Его нет! Ноль! Пустое множество!
Я почувствовал, как по спине, под рубашкой, пробежал холодок. Слышал не бред сумасшедшего. Это пересказ учебника истории, который читал в своем будущем. Но ведь я, Череп, сделал всё, чтобы изменить это!
В кабинет ворвались двое дюжих охранников в синих халатах.
— Илья Исаакович, ну сколько можно! — один из них привычно заломил математику руки за спину.
— Пустите! — визжал Нудельман, пока его волокли к двери. — Учите топологию! Пространство сворачивается! 1991 год! Конец!
Дверь закрылась. Крик оборвался.
В кабинете повисла звенящая тишина. Слышно было только, как тикают дорогие часы на стене. Тик-так. Тик-так. Уходящее время империи.
Академик Мастрюков дрожащими руками налил себе воды. Зубы стучали о стекло.
— Виктор Сергеевич… ради бога… не обращайте внимания. — Он вытер пот со лба. — Этот Нудельман… Он больной человек. У него справка есть. Шизоидный тип личности. Мы его держим только потому, что он… ну, он иногда выдает гениальные алгоритмы для шифрования. Но в политике он идиот. Переутомился. Весна, обострение…
Я медленно встал, подошел к столу, взял в руки распечатку с графиком, который черной змеей полз вниз, к отметке «1991».
— Нудельман… Шизоидный, говорите? — переспросил я.
Аккуратно свернул график и сунул его во внутренний карман пиджака.
— Организуйте мне с ним встречу, — во мне говорил голос Черепа, лязгающий, металлический.
— Но, Виктор Сергеевич, он же невменяем…
— Я хочу послушать эту невменяемость. Сейчас же.
Глава 2
«Лишняя переменная»