Я увидел, как в глазах ученого гаснет огонь. Он начинал понимать правила игры. Жестокие, циничные правила холодной войны, где правда — это оружие, а ложь — броня.
— Мы не просто даем ток, — добавил я, решив добить его аргументами. — Мы внедряем систему ОГАС. Кибернетический мозг, который будет распределять эту энергию с эффективностью, недоступной ни одному капиталистическому менеджеру. Мы создаем автономный энергетический кластер. Неуязвимый. Идеальный.
— И условие существования этого кластера — тишина, — подытожил Серов. — Полная, абсолютная тишина. Для всего мира БН-800 — это обычная «электричка».
Громов опустил голову. Его плечи поникли. Из триумфатора он снова превратился в пленника обстоятельств. В комнате повисла тяжелая пауза. Слышно было только, как тикают настенные часы — старые, с маятником. Тик-так. Тик-так. Время уходило, забирая с собой надежды на признание.
Вдруг Громов поднял голову. В его взгляде больше не было гордыни творца. Там была тоска. Простая, человеческая, от которой щемило сердце даже у меня, видавшего виды оперативника.
— Юрий Петрович, — голос его дрогнул. — Я всё понимаю. Государственные интересы, тайна, безопасность… Я солдат науки, я понимаю.
Он сглотнул, собираясь с духом.
— Но ведь запуск… Это же веха. Это черта. Я сделал всё, что вы просили. Я работал в подвале, я не видел солнца, я отдал этому реактору всего себя. Без остатка.
Серов насторожился. Он знал этот тон. Тон человека, который сейчас попросит невозможного.
— Что вы хотите, Александр Николаевич? Орден? Дачу в Крыму? Спецпаек?
— Нет! — Громов вскочил, и стул с грохотом отлетел назад. — К черту ваши ордена! К черту премии! Мне не нужны деньги, мне не нужна слава! Пусть я буду мертв для всего мира, плевать!
Он подошел к Серову вплотную. Его руки тряслись.
— Я хочу увидеть их.
— Кого? — тихо спросил Серов, хотя ответ знал заранее.
— Жену. Сына. Внуков. — Громов произносил эти слова как молитву. — Я не видел их больше года, Юрий Петрович! Я знаю, что они живы, вы показывали мне фотографии. Но фотографии не пахнут! Фотографии не смеются!
Громов схватился за лацканы пиджака подполковника. Это было грубым нарушением дистанции, но Серов не отстранился.
— Вы же живой человек, Юрий Петрович… Вы же не машина. Я прошу вас. Умоляю. Один раз. Пять минут. Издалека. Как угодно!
В его глазах стояли слезы. Не скупые мужские, а настоящие слезы отчаяния.
— Мне нужно просто знать, что они… что я могу их коснуться. Или хотя бы увидеть не на бумаге.
Я смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри меня шевельнулось что-то давно забытое. И сам хотел, чтобы я из прошлой жизни, Максим Громов, вновь обрел отца.
Серов молчал. Он смотрел в покрасневшие глаза академика, и я видел, как в его голове крутятся жернова оценки рисков. Инструкция гласила: «Изоляция объекта абсолютная».
Серов аккуратно, но неумолимо разжал пальцы Громова, держащие его пиджак.
— Александр Николаевич, успокойтесь.
— Я не могу успокоиться! — выдохнул Громов, отступая. — Я не железный! Реактор железный, а я — нет!
Он рухнул обратно в кресло и закрыл лицо руками.
— Господи… За что мне этот талант, если он отнимает всё, что я люблю?
Серов медленно налил себе коньяка. Выпил. Потом посмотрел на меня. В его взгляде я прочитал немой вопрос. «Что скажешь, Витя?».
Я чуть заметно кивнул.
Риск был. Огромный риск. Если жена Громова увидит его, если у нее сдадут нервы, если она проговорится кому-то… Цепочка может потянуться в Москву, а оттуда — за океан.
Но отказывать сейчас было нельзя. Громов был на грани срыва. А нервный срыв главного конструктора накануне пуска реактора — это катастрофа похуже шпионского скандала.
Да и по-человечески… Он заслужил.
Серов глубоко вздохнул, принимая решение.
— Александр Николаевич.
Громов не убрал рук от лица, только плечи его вздрогнули.
— Посмотрите на меня.
Ученый медленно поднял голову. В его глазах не было надежды, только бесконечная усталость.
— Мы не можем раскрывать замысел операции, — голос Серова был твердым, но в нем появились теплые нотки. — Мы не можем позволить вам прийти домой, сесть за стол и пить чай с вареньем. Это исключено. Слишком велик риск. Если американцы узнают, что вы живы — они не остановятся. И под ударом будете не только вы, но и ваша семья. Вы этого хотите?
— Нет, — прошептал Громов. — Конечно, нет.
— Но… — Серов сделал паузу. — Вы правы. Требовать от человека стать машиной мы не имеем права. Вы сделали для Родины больше, чем кто-либо.