«Логово» Нудельмана оказалось не кабинетом. Это был цех. Огромный зал с высокими потолками, где раньше видимо, стояли первые советские ЭВМ размером с трамвайный вагон. Машины вывезли, а пустоту заполнил математик.
Здесь царил не беспорядок — здесь царила энтропия, возведенная в абсолют. Огромное пространство было завалено бумагой. Это были не стопки, а сугробы. Рулоны распечаток змеились по полу, переплетаясь с перфолентами, образуя бумажный лабиринт, в котором можно было сломать ногу.
Стены помещения исчезли. Их закрывали гигантские грифельные доски, тянущиеся от пола до самого потолка. Там, где досок не хватало, формулы ползли прямо по штукатурке, перебирались на оконные стекла, закрашивая солнечный свет интегралами. Чтобы писать под потолком, Нудельман использовал шаткую деревянную стремянку, которая сейчас стояла посреди зала, как трон безумного короля.
Илья сидел на полу, в позе лотоса, перед листом ватмана, приклеенным к фанере скотчем. Он что-то яростно черкал, бормоча под нос.
— Убирайтесь, — не оборачиваясь, буркнул он. — Я уже сказал Мастрюкову: мне плевать на регламент. Я не сдам отчет по четвергам. У четверга нет математического обоснования.
Я хмыкнул, не стал давить «корочкой». Вместо этого молча подошел к стене, где среди графиков и формул висел предмет, чужеродный здесь, как автомат Калашникова в балетном классе.
На ржавом гвозде висела настоящая афганская «пуштунка» — шерстяная шапка-блин, пыльная, засаленная, пахнущая чужой войной. Рядом, на шнурке, болтался патрон калибра 5.45. Просверленный. Оберег.
— Ветров подарил? — тихо спросил я, касаясь грубой шерсти пальцем. — За то, что ты его с того света вытащил?
Спина Нудельмана окаменела. Шуршание карандаша прекратилось. Математик медленно, словно шарнирная кукла, повернул голову. Его глаза, воспаленные от бессонницы, смотрели на меня уже без привычного безумия — в них появился холодный, расчетливый интерес.
— Вы кто? — спросил он. Голос был скрипучим, как несмазанная петля. — Вы не из администрации.
— Я не из администрации, Илья, — Я присел на корточки рядом с ним, игнорируя грязь на полу. Чешский костюм натянулся на коленях. — Я коллега. В каком-то смысле.
— Коллега? — Нудельман криво усмехнулся, обнажая желтоватые зубы. — Вы не отличаете интеграл от интервала. У вас аура казенного дома и табельного оружия.
— Верно. Но мы с тобой похожи. — Я смотрел ему прямо в зрачки, не мигая. — Нас обоих считают психами. Тебя — потому что ты видишь крах там, где все видят ордена. Меня — потому что я вижу угрозы там, где все видят мир. Мы оба читаем будущее, Илья. Просто у тебя цифры, а у меня… интуиция.
Я выдержал паузу.
— Ты просчитал смерть Лаврова. Ветров показал мне листок. Это было сильно.
Нудельман дернул плечом, словно отгоняя муху, но напряжение в его позе спало. Психопат узнал психопата. Свой своего почуял. И он понял, что я коллега Ветрова из КГБ.
— Это было элементарно, — фыркнул Нудельман, потянувшись к ватману. — Лавров был мертв еще до вылета. Смотрите.
Он схватил красный фломастер и начал писать прямо на ватмане, перечеркивая старые записи.
— Вот формула Бинома Ньютона. Разложение вероятности события во времени. А вот… — он записал формулу $(a+b)^n$, потом нарисовал квадрат, расчерченный на девять ячеек. — Квадрат Пифагора. Матрица личности.
Илья Исаакович двигался быстро, дергано.
— Лавров. Родился 12 апреля 1952 года. Смотрим матрицу. Единицы — характер — норма. Двойки — биоэнергия — 2222. Переизбыток! Это не человек, это батарейка без предохранителя. Пятерки — логика — пустой сектор! Нету! Восьмерки — чувство долга — пустой сектор!
Он яростно обвел пустые места.
— Теперь накладываем на Бином ситуации «Бой». Переменная X — внезапная атака. Реакция Лаврова? Логики нет, тормозов нет, энергии море. Вектор движения — только вперед. Прямо под пули. Коэффициент выживания — 0,4. Это математика. Здесь нет места героизму. Только статистика.
Я смотрел на цифры. В этом было что-то завораживающее и циничное. Человеческая жизнь, расписанная как уравнение. Душа, превращенная в набор коэффициентов.
— Верю, я видел твой прогноз по СССР. Про 1991 год.
Нудельман замер.
— И что, тоже поверите? — ехидно спросил он. — Или скажете, что партия бессмертна?
— Поверю, — твердо сказал я. — Знаю, что ты прав. Система гниет. Андропов умрет. Горбачев все сдаст.
Глаза Нудельмана расширились. Впервые в жизни он встретил человека из «системы», который не спорил с очевидным.
— Вопрос в другом, — я наклонился ближе. — Это приговор? Или уравнение можно переписать?