В этот момент мне вспомнились глаза Нудельмана, когда он стирал с доски расчеты, предрекавшие системе «белый шум».
Я затушил сигарету в пепельнице.
Глава 14
«Точка перехода»
Конспиративная квартира встретила нас запахом крепкого свежезаваренного чая и тишиной. После ревущего напряжения на станции, где гул турбин и насосов, казалось, вибрировал в самих костях, эта тишина оглушала.
Александр Николаевич Громов сидел за кухонным столом. Перед ним стоял стакан в подстаканнике, а рядом лежал блокнот. Он не вскочил при нашем появлении, не бросился с расспросами. Ученый, чье творение только что начало отсчет новой эры в энергетике, просто поднял на нас глаза поверх очков.
В его взгляде не было ни тревоги, ни лихорадочного ожидания.
— Вышли на МКУ? — спокойно спросил он, откладывая карандаш.
— Вышли, Александр Николаевич, — Серов снял фуражку, стряхивая снег в прихожей. — И уже перешагнули. Реактор работает в штатном режиме. Ваша физика плюс кибернетика… В общем, комплекс в строю. Поздравляю.
Громов кивнул. Медленно, с достоинством человека, который изначально знал ответ задачи, но ждал, пока остальные проверят его решение на практике.
— Физика не может ошибаться, Юрий Петрович. Если сборка посчитана верно, уран будет гореть. Это закон природы. А вот за то, что автоматика не подвела — спасибо вашим ребятам.
Он взял кружку, отхлебнул чай. Никакой эйфории. Никакого триумфа. Обыденность гения.
Я стоял в дверном проеме, глядя на этого сутулого, поседевшего раньше времени человека, и чувствовал, как внутри сжимается какой-то тугой комок.
Громов. Мой отец.
Тот самый человек, чья официальная гибель в моем времени сломала жизнь матери и запустила цепь событий, превративших меня в Черепа. Я прошел через кровь, грязь и временные петли. Я вживил американский код в советский реактор. Я играл втемную с КГБ, рискуя каждой секундой. И всё ради того, чтобы сейчас он сидел здесь, живой, и пил чай.
Неужели у меня получилось? Неужели я смог переломить хребет истории и отбить у нее эту жизнь?
Серов прошел на кухню, сел напротив академика. Лицо подполковника, обычно бесстрастное, сейчас светилось сдержанным удовлетворением.
— Москва в восторге, Александр Николаевич. Зуев звонил. Докладывали на самый верх. Будет закрытый указ Президиума Верховного Совета. Ордена, премии. Вы, конечно, в открытых списках не пройдете, но государство вас не обидит. Спецобеспечение, статус…
Громов поморщился, словно в чай ему бросили дольку лимона вместе с кожурой.
— Бросьте, Юрий. Какие ордена? Кому вы их будете вручать? Без вести пропавшему?
Он отодвинул кружку и подался вперед. Глаза его потемнели.
— Вы обещали. Реактор запущен. Система работает. ЦРУ сюда не доберется, а если и доберется — объект под такой охраной. Я свою часть уговора выполнил до конца.
Громов тяжело сглотнул.
— Когда я увижу жену?
В кухне повисла пауза. Я знал, что этот разговор будет трудным. Серов тоже знал. В КГБ умели прятать людей, но возвращать мертвецов к жизни — это была задача со звездочкой.
Серов достал папиросу, покрутил в пальцах, не прикуривая.
— Александр Николаевич. Я докладывал руководству. Вопрос решался на уровне Председателя.
— И? — Громов сжал кулаки.
— Мы не можем воскресить академика Громова, — жестко, как отрезал, сказал Серов. — Для американцев, для ваших бывших коллег, для соседей по лестничной клетке — вы пропали. Это аксиома. Если ваша вдова завтра внезапно прибежит в ЦК с криками «Саша жив!», послезавтра об этом узнают в Лэнгли. И тогда за вами придут.
Громов опустил голову. Плечи его поникли.
— Значит… всё? Клетка до конца дней?
— Я этого не говорил, — голос Серова смягчился. Подполковник достал из внутреннего кармана кителя плотный конверт из коричневой бумаги без опознавательных знаков. Он положил его на стол перед ученым. — Громов пропал. Но жизнь продолжается.
Громов недоуменно посмотрел на конверт, затем на Серова. Дрожащими пальцами надорвал клапан. На стол выпала новенькая, пахнущая типографской краской бордовая книжечка паспорта с гербом СССР. Следом — трудовая книжка и профсоюзный билет.
Александр Николаевич открыл паспорт. С фотографии на него смотрел он сам. Только без очков, с чуть измененной прической и аккуратной бородкой, которую ему велели отпустить в последний месяц.
Рядом стояла печать паспортного стола и безупречным каллиграфическим почерком было выведено:
Соколов Александр Николаевич. Год рождения: 1928.