— Витя, положи телефон, остынет же всё! — добродушно пожурила меня Анна Павловна, расставляя на накрахмаленной скатерти тарелки с фирменным «Оливье».
— Одну минуту, Анна Павловна, — я зажал трубку рукой. — До Москвы дозвонился. Линии перегружены.
В трубке, сквозь треск коммутаторов и шипение эфира, раздался голос матери. Матери Ланцева. Для меня, человека из другого времени, чье сознание оказалось заперто в этом теле, она была, по сути, чужой женщиной. Но память Виктора, его сыновние чувства жили во мне, пульсируя где-то на подкорке. Я должен был играть эту роль. И играть без фальши.
— Мама? Слышишь меня? С наступающим!
— Витенька! — ее голос дрогнул от радости и застарелой тревоги. — Родной мой… А я ждала. Думала, ты в Москве будешь. Опять твоя работа?
— Работа, мам. Командировка затянулась. Ты уж прости, что меня рядом нет.
— Да что уж там, — вздохнула она. — Главное, что живой-здоровый. Леночке привет передавай, и сватам будущим. Береги себя, сынок. У вас там, в вашей командировке, холодно поди?
Она не знала всей правды. Да, мать знала, что я служу в Комитете, но для нее моя поездка была просто очередной рутинной проверкой какого-то режимного уральского завода. О том, что ее сын сейчас привязан к ядерному реактору и играм с американским кибернетическим разумом, ей знать не полагалось. И слава Богу. Механика секретности берегла не только гостайну, но и нервы матерей.
— В тепле сижу, мам. Не волнуйся. С Новым годом!
Я положил эбонитовую трубку на рычаг и выдохнул. Двойная жизнь выматывала похлеще марш-бросков.
Когда я вернулся за стол, Михаил Сергеевич, крепкий, седой мужик, всю жизнь проработавший на закрытых объектах Минсредмаша, уже откупоривал «Советское шампанское». Хлопок пробки, легкий дымок из горлышка, звон хрусталя.
— Ну, давайте провожать, — будущий тесть поднял бокал. — Тяжелый был год, что и говорить. И Леонида Ильича схоронили, и на работе потрясывало… Но выстояли.
Мы выпили. Шампанское было холодным, колючим. По телевизору запела Пугачева, но Михаил Сергеевич, подцепив на вилку маринованный гриб, убавил громкость. Разговор, как это всегда бывает на советских кухнях после первой рюмки, свернул на большую политику.
Здесь, в закрытом городе, люди были отрезаны от мира колючей проволокой, но именно они острее всего чувствовали пульс империи.
— Вот смотрю я на нового генсека, — задумчиво произнес тесть, наливая нам с ним по пятьдесят грамм «Столичной». — Андропов — мужик умный. Хватка у него железная. Порядок начал наводить, дисциплину. Заводы задышали.
Он выпил, крякнул, занюхал корочкой хлеба.
— Одно меня смущает, Витя. Вроде чекист, вроде насквозь людей видеть должен… А с кадрами бывает слеп. Тащит за собой молодежь эту, партийных говорунов. Вон, ставропольского этого приметил. Слишком гладко стелет, понимаешь? Боюсь я, что эти говоруны, если до руля дорвутся, нам всю экономику на словах и развалят.
Я слушал его и едва заметно усмехался про себя. Как же точно простые, битые жизнью мужики умеют предвидеть будущее, опираясь только на жизненный опыт. Михаил Сергеевич не знал ни про перестройку, ни 1991 год. Но он нутром чуял угрозу от человека с пятном на лбу.
— Андропов знает, что делает, Михаил Сергеевич, — спокойно ответил я, чокаясь с ним. — Он стратег.
Я-то знал это наверняка. Гроссмейстер. Человек, который буквально одиннадцать дней назад взял на себя колоссальную ответственность и дал «зеленый свет» нашей операции. Реактор запущен. Система ОГАС на американском «движке» работает безупречно. Мы выиграли время для страны.
Все было хорошо. Внешне — картина идеального мира. Но где-то там, под черепной коробкой, на самом дне моего сознания, ворочался ледяной ком тревоги. Оперативная интуиция Черепа, отточенная годами войны, отказывалась засыпать под звон хрусталя и запах мандаринов.
Нудельман.
Где этот черт?
Контора рыла землю. Денисов задействовал лучшие розыскные ресурсы, перетряхнули все мыслимые контакты, проверили вокзалы, аэропорты, больницы и морги. Человек испарился. Математик, не умевший даже завязать шнурки без напоминания, ушел от КГБ как матерый нелегал.
Как это возможно? И главное — почему он сбежал?
Я смотрел на смеющуюся Лену, на блики новогодней гирлянды, а перед глазами стояла исчерканная мелом доска в подвале ВЦ.