— Это твое спецпоручение, Ланцев. Вылетать немедленно. Спецборт уже греет турбины во Внуково-2.
— Как действовать по архитектору Волкову? — спросил я.
— Волков — ваш единственный ключ к железу, — отрезал Зуев. — Извлечь из изолятора. Посадить за пульт управления. Нам нужен его кустарный программный код. Его несанкционированное «окно» — это единственный шанс открыть внешние задвижки в обход вируса ЦРУ. Контролируй каждое движение его пальцев.
Полет прошел как в липком, тяжелом полусне. Я сидел в пустом, промерзшем насквозь десантном отсеке, пристегнувшись к жесткой откидной скамье, и слушал надрывный гул двигателей. Машину швыряло в воздушных ямах так, что жалобно скрипел силовой набор фюзеляжа. За круглым стеклом иллюминатора клубилась непроглядная тьма. Там, внизу, под бесконечным саваном рваных облаков, лежала скованная льдом страна. Бескрайняя уральская тайга казалась мертвой, но я физически ощущал: где-то впереди, в закрытом периметре ЗАТО, прямо сейчас пульсирует раскаленное стальное сердце реактора. Оно бьется в ловушке из бетона, накапливая гигантскую, чудовищную энергию, которую расчетливый враг превратил в часовую бомбу. И гербовый бланк в моих руках — единственный скальпель, способный вскрыть этот нарыв.
Через три часа ревущий военный транспортник Ан-24, с трудом пробивая плотную зимнюю облачность, жестко коснулся обледенелой бетонки военного сектора аэродрома Кольцово. Внизу выла глухая январская метель, бросая в иллюминаторы пригоршни колючего снега.
Как только я хлопнул дверью машины, водитель сорвал ее с места. Он гнал по заснеженной трассе в сторону ЗАТО, обгоняя грузовые автомобили.
Когда я, миновав тройной кордон охраны, ворвался в помещение БЩУ — блочного щита управления реактором — там царило пугающее напряжение. Это было похоже на капитанский мостик тонущего линкора. В спертом воздухе густо пахло озоном, нагретой изоляцией и корвалолом. За толстым бронированным стеклом ровно гудели трансформаторы, а на гигантских дугообразных панелях резервных пультов тревожно, с частотой пульса умирающего, подмигивали желтые индикаторы предельного давления.
Подполковник Серов первым шагнул мне навстречу. Он выглядел страшно: лицо приобрело землистый оттенок, под глазами залегли черные тени, воротник рубашки был расстегнут. Рядом с ним каменной глыбой возвышался полковник Заварзин.
В центре зала, у главного пульта, директор станции Белозеров нервно вытирал скомканным платком блестящую от пота лысину, вглядываясь в бесконечные ленты распечаток телеметрии.
— Давление в третьем контуре растет по экспоненте, — глухо, срываясь на хрип, говорил Белозеров начальнику смены, который буквально висел над приборами. — Американская автоматика сошла с ума. Она не дает нам открыть штатные клапаны сброса на турбины. Она их программно ослепила! Мы не можем сбросить пар!
Я подошел к столу Белозерова, расстегнул пальто и молча, без единого слова, положил перед ним вишневую папку с гербом.
— Николай Петрович. Экстренный пакет из Москвы. Особой важности.
Белозеров поднял на меня воспаленный, полный отчаяния взгляд. Он медленно, словно боясь обжечься, открыл папку. В огромном зале БЩУ вдруг стало так неестественно тихо, что было отчетливо слышно сухое шуршание плотного гербового бланка.
Директор читал текст Решения Высшего совета. Я внимательно наблюдал за ним. Видел, как мелко дрогнули его пальцы, когда он дошел до резолютивной части. Кровь окончательно отхлынула от его лица.
— Они… они приказывают стравить пар в обход турбин? В технологический коллектор? — Белозеров перевел остекленевший взгляд на меня.
В его глазах читался абсолютный ужас инженера, советского хозяйственника, которого государство только что заставило своими руками уничтожить дело всей его жизни.
— Вы понимаете, что значит выброс пара под давлением в двести атмосфер⁈ Это же колоссальный гидравлический и термический удар! Это разорвет подводящие магистрали! Снесет внешние эстакады! Экология тайги… Ущерб экономике…
— Альтернатива этому сбросу — резонанс и неминуемый тепловой взрыв активной зоны при попытке штатного глушения. Москва категорически запретила задействовать штатную аварийную защиту. Управление техническими процессами станции остается за вами. Действуйте, товарищ директор.
Белозеров смотрел на гербовые бумаги еще несколько томительных секунд. Внутри него шла короткая, но жестокая борьба между советским администратором, панически боящимся ответственности, и высококлассным профессионалом-атомщиком. Профессионал предсказуемо победил. Бумага с подписями из ЦК и Минсредмаша снимала с него клеймо саботажника и вредителя. Это была индульгенция на разрушение.