Сквозь узкую амбразуру технического окна, выходящего во внутренний двор станции, я видел гигантские градирни. Огромные усеченные конусы, изрыгающие в черное зимнее небо клубы плотного белого пара. Они казались вратами в преисподнюю, стражами, охраняющими вход в рукотворный ад. Снег, падающий в свет ртутных фонарей, казался не белым, а грязно-желтым, больным. Вся территория станции была опутана паутиной высоковольтных ЛЭП, чьи провода гудели под напряжением, сливаясь с монотонным гулом трансформаторов в единую, выматывающую симфонию обреченности. Архитектура Свердловска-46, этого закрытого, стертого с официальных карт города, подавляла своей функциональной жестокостью. Здесь не было места изяществу — только голый прагматизм: бетон, арматура, колючая проволока и бесконечные ряды серых корпусов, в которых ковался ядерный щит распадающейся империи. И теперь вся эта титаническая инфраструктура, все эти миллионы тонн железобетона и километры секретных коммуникаций были абсолютно бессильны перед несколькими килобайтами машинного кода, написанного в уютных лабораториях Лэнгли.
Огромная, неповоротливая государственная машина со скрежетом, но провернулась, начиная лихорадочную работу по спасению того, что еще можно было спасти. А я так и остался стоять в тени, физически ощущая, как неумолимо тикают секунды на невидимом таймере, отсчитывая последние минуты жизни вековой уральской тайги.
Тридцать три часа. Одна тысяча девятьсот восемьдесят минут. Целая вечность. Но для армейской группировки, получившей приказ зачистить десятки квадратных километров глухой уральской тайги по пояс в снегу, это — жалкие крохи времени, утекающие сквозь обмороженные пальцы.
Волков выдал свой расчет, и с этого момента таймер неумолимо начал отщелкивать секунды до критического разрыва контура. Эпицентр грядущей техногенной катастрофы остался за нашими спинами, в бетонном чреве станции. А здесь, за внешним периметром ЗАТО, разворачивался свой, не менее страшный фронт.
Уральская тайга еще не знала, что она уже приговорена.
В ту ночь мороз опустился до отметки в минус тридцать два градуса. Воздух был настолько плотным и вымороженным, что каждый вдох обжигал легкие колючим холодом, а любой звук разносился на километры с хрустальной четкостью. В свете бледной, равнодушной луны вековые сосны и ели, укутанные снежными шапками, казались застывшими великанами. Абсолютная, первозданная тишина. Безупречная экосистема, складывавшаяся тысячелетиями.
Глядя на этот застывший монолит тайги, я с кристальной ясностью понимал: завтра всё это исчезнет. Смертоносный горизонтальный смерч перегретого пара прошьет этот лес насквозь. Из-за микроразрывов в перегруженных теплообменниках он уже будет насыщен радиоактивными изотопами натрия. Он сварит заживо птиц в гнездах, испарит снег и навсегда изменит саму ДНК этой земли. Эта белоснежная чистота станет мертвой Зоной отчуждения, обнесенной рядами колючей проволоки со знаками радиационной опасности. И счет за это будет выставлен на мое имя.
Полевой штаб эвакуации развернули прямо на просеке, обозначающей границу Северного сектора. Здесь не было места панике. Здесь пахло жженой соляркой, едким дымом дешевой махорки и раскаленным металлом. Три армейских грузовика ЗИЛ-131 с кузовами-КУНГами сбились в каре. Рядом надрывно тарахтели дизель-генераторы, питая мощные армейские радиостанции.
Полковник Заварзин был в своей стихии. Откинув клапаны офицерской ушанки, в расстегнутом полушубке, он стоял над развернутой на капоте УАЗа топографической картой, подсвеченной ручным фонариком. Карта была безжалостно расчерчена красным карандашом на квадраты.
Заварзин работал как идеально отлаженный механизм. Он не кричал, не суетился — он методично, квадрат за квадратом, вырезал людей из зоны грядущего поражения.
— Тридцать пятый, я «База», — хрипел в тангенту радист, молодой боец с красным от мороза носом. — Даю квадрат семь-биссектриса. Дальний кордон ВОХР. Забирайте смену и рубите кабель. Прием.
— «База», я тридцать пятый, — пробивался сквозь треск статики голос командира роты. — Сидим на мостах. Снега по грудь. Жжем сцепление, движемся со скоростью два километра в час. Не успеваем к сроку, товарищ полковник!
Заварзин вырвал тангенту у радиста.
— Тридцать пятый, слушать меня! Если не вытащите «Уралы», бросайте технику к чертовой матери! Людей на броню БТРа или пешком по колее! У вас тринадцать часов до прохождения контрольной точки. Оставите там хоть одного человека — пойдете под трибунал. Выполнять!