– Техас? Ты серьезно? И оставить тебе все веселье? – рассмеялся он.
– Помни, теперь ты отвечаешь не только за вас двоих, – прошипел я. – На этот раз все довольно серьезно, это не просто веселье, и я могу…
– Ну да, можешь, но только как я потом объясню ребенку, почему он остался без крестного? – выпалил Итан, и я услышал на фоне легкий смешок Дженнифер.
– Крестного… – монотонно пробормотал я, чувствуя, как по телу разливается странная теплая патока. Осознание того, что семья, то самое близкое и ценное в этом мире… она все еще у меня есть. Пусть и не кровная. Нас не связывают звенья нитей ДНК или внешняя схожесть. Но, черт подери, родная. Та, которая любит меня таким, какой я есть, и принимает меня со всеми моими причудами и перепадами настроения, а теперь доверяет мне одну еще не рожденную, но уже имеющую свое место в этом атомном мире жизнь.
– Да, чувак, крестного… – на заднем фоне что-то нежно пропела Дженнифер. – Дженнифер права. Давай на наше место.
Я запнулся на мгновение, желая отказаться от столь нужного мне сейчас предложения, но потом обреченно склонил голову, понимая, что Миллер не сдастся в попытках меня спасти, бросил «хорошо» в трубку и, кинув телефон на кровать, пошел в ванную. Теплой воды не было. Это второсортное жилище любило подсовывать мне вот такие сюрпризы, но сегодня это было к лучшему. Засунув голову под кран с холодной водой, я пытался привести мысли в порядок, взбодриться и трезво мыслить, но в мозгах был только сплошной гул после взрыва и события сегодняшнего дня вперемешку с мыслями и воспоминаниями.
Но, как бы я ни пытался, мне не удавалось трезво оценивать происходящее, и это сбивало с толку. Впервые за долгое время я был чертовски потерян в пространстве, времени и собственных мыслях.
Но я понимал две вещи: одна семья хочет меня убить, несмотря на узы крови и генную связь, а вторая хочет уберечь меня ценой своей жизни, несмотря на то, что кровной связи у нас нет. И первое и самое важное, что я должен сделать, отодвинув свое будущее и свою безопасность на второй план, это убедить Итана увезти малышку и их еще нерожденного ребенка подальше отсюда.
Наконец-то я понял, что полностью промерз от потока к этому времени уже практически ледяной воды. Достал голову из-под крана, выпрямился и, схватившись рукой за холодную мокрую раковину, глубоко вдохнул. Что это было? Резкая смена положения тела, которая привела к растерянности моего вестибулярного аппарата? Или приступ паники? А, быть может, и вовсе что-то другое? Но эти мысли не помогали успокоиться, а я просто прикрыл глаза на какое-то мгновение и медленно и глубоко вдохнул, надеясь, что головокружение и эта пелена в глазах пройдут. Мне нельзя быть сейчас уязвимым. Даже здесь. Открыв глаза, я осмотрел собственную ванную комнату в поисках хоть какого-либо полотенца, и единственное, которое я увидел, валялось на полу и было явно не первой свежести. За эти дни я страшно потерялся, и вот теперь мне приходится расплачиваться за это. Даже обычным гребаным отсутствием полотенца на том месте, где оно, черт возьми, должно быть. Выскочив из ванной комнаты, я понял, что больше не один в своей квартире.
Застыв посреди гостиной в немом ужасе, мое тело отказывалось отзываться на странные и, возможно, бесполезные позывы здравого смысла «бежать». Холодные тяжелые капли воды стекали с волос на плечи, просачиваясь сквозь рубашку, заставляя кожу покрываться дикими и неприятными на этот раз мурашками, которые свидетельствовали о гребаной безысходности и вероятном скором конце. Я просто стоял и понимал, что мне придется принять то, что произойдет дальше.
– Знал, что найду тебя здесь.
Холодный, отрешенный голос пробирался под кожу, цепко сковывал мышцы, казалось, до физической боли, и душил. Это был голос страха и безысходности. Боялся ли я в этот момент? Да! Но не за себя. И не смерти. И даже не той боли, которую при всем своем желании может преподнести мне мой гость. И это был даже не первобытный инстинкт самосохранения, заложенный на клеточном уровне в самой глубине человеческого мозга. Я боялся того, что может последовать дальше; того, что может произойти с людьми, которых я люблю.
Закрыв на мгновение глаза, я словно пытался приготовиться к чему-то страшному, но ничего не происходило. Только странное напряжение.
– Бекки, моя девочка, так часто рассказывала о тебе и об этом месте. Она, кажется, восхищалась тобой. Ты был для нее многим, – Фостер всхлипнул, вытер расстегнутым рукавом рубашки слезы и, смотря куда-то в сторону, направил на меня холодное дуло пистолета. Статный дорогой мужчина сейчас был похож на черное пятно, растрепанный, с красными глазами; ворот его рубашки был расстегнут, рукава небрежно закатаны. От него несло спиртным, и я улавливал этот запах, даже находясь на расстоянии практически комнаты от него, но он не был пьян. Его тело, как и его сознание, было трезво как никогда ранее до этого. Комнату пропитывали странные, но довольно уловимые вибрации. Это была ярость. Дикая ярость в его глазах горела адским пламенем. А я стоял, как окаменевший: не мог пошевелиться, забыл, как говорить, ожидая, что будет дальше. Возможно, я уже не жилец.