— Спасибо за помощь, Огден, — Драко поднялся, забирая папку с собой.
Он ушел, оставив старого архивариуса наедине с его дрожащими руками и знанием того, что в самом сердце Министерства есть дыра, заглянув в которую, можно сойти с ума.
***
Вечером, сидя в своем кресле с папкой на коленях и стаканом огневиски в руке, Драко думал.
Девушка в его сне сказала: «Чтобы помочь, нужно знать мое имя».
И он понял, почему его легилименция провалилась так катастрофически. Он пришел к ней с вопросом «Кто ты?», ожидая ответа. Но она сама не знала ответа. Она была такой же потерянной, как и он. Она не отвергла имя «Гермиона», потому что знала свое настоящее. Она отвергла его, потому что знала, что оно — ложь, а правды у нее не было.
Ее слова были не тестом. Это была просьба о помощи. «Узнай, кто я, и тогда, возможно, ты сможешь меня спасти».
Он смотрел на парадоксальный отчет в своих руках. На имя, которое реальность похоронила под звездами. И он понял. Он не сможет вытащить из нее правду силой. Он не сможет найти ответ в архивах, потому что архивы сами были сломаны этой тайной.
Единственный способ узнать ее имя — это заставить ее вспомнить. А для этого он должен заставить ее доверять ему.
Он должен вернуться к ней. Но на этот раз не как легилимент, не как следователь. Он должен прийти к ней как… равный. Как тот, кто тоже знает, что такое быть запертым. Что такое носить имя, которое ощущается как чужое.
Ему нужно было найти ключ, который откроет не ее защиту, а ее доверие. И он подозревал, что этот ключ спрятан не в ее прошлом, о котором он ничего не знал, а в его собственном. В том самом наследии, которое он так ненавидел, но которое теперь, возможно, было его единственным оружием.
Глава 4. Диалог в Тишине
Драко вернулся в лабораторию на следующий день. Он не спал. Ночь он провел, глядя на мерцающие строки парадоксального отчета и на свое собственное отражение в темном стекле окна. Он не искал ответы. Он искал правильный вопрос.
Вектор уже была там. Она выглядела так, словно ночевала в кресле у консоли. На ее лице застыла смесь профессионального раздражения и плохо скрываемого страха.
— Никаких изменений, — отрезала она, едва он вошел. — Ядро по-прежнему в глухой обороне. Любые попытки диагностики отторгаются. Это конец, Малфой. Проект провалился. Я готовлю отчет для министра о необходимости полной консервации.
Драко молча прошел мимо нее. Он не подошел к консоли. Он не посмотрел на экраны. Он направился прямо в центр зала, к пустой голографической платформе, и остановился там, где вчера стоял симулякр.
— Что вы делаете? — настороженно спросила Вектор.
— То, что вы должны были сделать с самого начала, — ответил он тихо, не оборачиваясь. — Я собираюсь с ней поговорить.
— Она вас не слышит! Интерфейс отключен!
— Ее интерфейс — не та кукла, которую вы создали, — сказал Драко, глядя на сложный узел из молчащих кристаллов. — Ее интерфейс — это сама комната. Это воздух. Это тишина.
И он заговорил. Его голос был ровным, лишенным сарказма, лишенным агрессии. Он говорил в пустоту, обращаясь к невидимому, затаившемуся в кристаллах сознанию.
— Они дают тебе имя, — начал он. — И с этим именем ты получаешь стены. С самого рождения. Малфой. Чистокровный. Наследник. Каждое слово — это еще один камень в стене твоей тюрьмы. Тебе говорят, что это твой замок. Твоя крепость. Но ты с самого начала знаешь, что это клетка.
Вектор замерла у консоли, глядя на него как на сумасшедшего.
— Они пишут для тебя историю, — продолжал Драко, его взгляд был прикован к самому большому, центральному кристаллу. — Рассказывают, кем ты должен стать. Что ты должен чувствовать. Кого ненавидеть. И ты играешь эту роль. Ты носишь маску, которую тебе вручили. Носишь так долго, что однажды, посмотрев в зеркало, пугаешься, потому что не можешь вспомнить, какое лицо было под ней.
Он помолчал, прислушиваясь к тишине. Ничего.
— Они говорят, что делают это ради твоего блага. Ради величия. Но на самом деле им просто нужен символ. Инструмент. Оружие. И когда ты больше не нужен или ломаешься, они выбрасывают тебя. Или прячут в подвал, чтобы ты каталогизировал обломки их великих планов.
Он медленно закатал левый рукав своей рубашки. На бледной коже предплечья проступил уродливый, выцветший шрам. Череп и змея. Метка, которая давно не горела, но все еще ощущалась клеймом.
— А иногда, — его голос стал почти шепотом, — они ставят на тебе свою печать. Чтобы все знали, кому ты принадлежишь. Чтобы ты сам никогда не забывал, что больше не хозяин своей душе.