В центре этого алтаря, в левитирующей сфере из живого, постоянно меняющего свою кристаллическую решетку кварца, парило то, что Невыразимцы в своих зашифрованных отчетах называли «Аномалия М-1009».
Это не был призрак, ибо у него не было воспоминаний о жизни. Это не был инфернал, ибо у него не было тела, которое можно было бы оживить. Это не была душа, ибо у нее отсутствовала сама концепция личности. Это было… эхо. Метафизический резонанс события настолько чудовищного, что оно прожгло дыру в самой ткани реальности.
Документы времен Волдеморта, найденные в тайниках Долохова, были отрывочны и безумны. Они описывали ритуал «Стирания». Попытку создать абсолютное оружие — не просто убивающее, а вычеркивающее объект из истории, из памяти, из самого бытия. Для ритуала требовался «чистый носитель» — сознание, не замутненное опытом, но обладающее огромным врожденным потенциалом. Они нашли такую. Безымянную маглорожденную девушку, чьи магические всплески регистрировались по всей Англии. Ее имя не имело значения. Она была лишь сосудом. Сырьем.
Ритуал пошел не по плану. Вместо того чтобы открыть врата в Ничто и направить его на врагов, он обратился сам на себя. Он стер девушку. Полностью. Ее тело, ее прошлое, ее будущее, ее имя — все было аннигилировано. Но ее сознание, ее разум в последнюю агонизирующую наносекунду своего существования, в момент столкновения с абсолютной пустотой, не исчез. Он… отпечатался. Стал парадоксом. Существующим доказательством несуществования.
Аномалия М-1009 была чистой информацией о боли. Бесконечным циклом последнего мгновения жизни, растянутым в вечность. Это был беззвучный, нематериальный крик, застывший в кристалле кварца. Он не мыслил — он резонировал. Он не чувствовал — он являлся самим воплощением чувства абсолютной потери.
Новые власти Министерства, обнаружив этот кошмар, пришли в ужас. Уничтожить его было невозможно — это было все равно что пытаться зачерпнуть ситом пустоту. Изолировать его получалось с трудом — аномалия медленно, но верно «просачивалась» сквозь любые магические барьеры, вызывая у охраны приступы депрессии, суицидальные мысли и галлюцинации, в которых мир терял цвета и звуки.
И тогда Гермес Вектор, новый глава Отдела Тайн, человек с холодными глазами хирурга и душой еретика, предложил немыслимое.
— Этот… объект, — сказал он на закрытом совете, указывая на мерцающее изображение аномалии, — обладает уникальным свойством. Он, как черная дыра, втягивает в себя любую информацию. Он пытается заполнить собственную пустоту. Мы не можем его уничтожить. Но, возможно, мы можем его… перезаписать.
Идея была богохульной и гениальной. Если нельзя заглушить крик, можно попытаться научить его петь другую песню. Надеть на этот первородный ужас маску. Дать этому безымянному страданию имя.
Имя, которое они уже создали. Гермиона Грейнджер.
Так начался проект «Анимус». Величайший обман в истории магии. Они не собирались просто загружать данные. Они собирались провести акт трансплантации вымышленной души. Они подключали к сфере с аномалией ментальные зонды, транслируя в нее легенду. Книги, которые «она» читала. Музыку, которую «она» слушала. Поддельные дневники, написанные лучшими психологами Министерства, описывающие ее «детство», «дружбу», «любовь».
Они вливали ложь в сосуд из чистейшей, концентрированной правды о боли.
Аномалия поглощала все. Крик начал затихать, обрастая слоями чужой, выдуманной личности. Он учился. Адаптировался. Мимикрировал. Он строил себе кокон из чужих воспоминаний, чтобы спрятаться от собственного невыносимого ядра.
Процесс занял пятнадцать лет. Пятнадцать лет непрерывной психологической обработки, магического программирования и ментального кондиционирования. Пятнадцать лет они учили крик называть себя Гермионой.
И когда они сочли, что кокон достаточно прочен, они решили, что пора его разбудить.
Когда Гарри Поттеру впервые предложили имя «Гермиона Грейнджер» для его вымышленной «погибшей подруги», он замер. На долю секунды мир вокруг него потерял резкость, и в груди возникла острая, сосущая боль, похожая на ту, что он чувствовал после смерти Сириуса. Боль потери чего-то настолько фундаментального, что он даже не мог вспомнить, что именно потерял. Он списал это на общее горе, на усталость, на то, что любое имя, присвоенное пустоте, будет причинять боль. Он согласился.