Внутри сна девушка перед ним начала меняться. Ее лицо исказилось от агонии. Ее тело начало распадаться, превращаясь в ту самую черную дыру. Печать, подпитываемая его кровью, активировалась.
Дверь начала закрываться. И он был внутри.
Он понял, что это ловушка. С самого начала. Ее мольба о помощи. Слово «КРОВЬ». Все это было частью механизма. Она, сама того не ведая, заманила его сюда, чтобы его собственная кровь замкнула цепь.
Он останется здесь навсегда. Запертый вместе с ней в этом преддверии ада. А его будущее «я» победит.
И тогда, на самом краю отчаяния, он услышал ее голос. Не испуганный шепот. А ясный, твердый, полный ярости крик в его сознании.
«НЕТ!»
Она тоже это увидела. Она увидела его лицо в отражении. Она поняла все. И она взбунтовалась.
Она, которая была дверью, которая была картой, которая была тюрьмой, впервые за все это время проявила свою волю. Она отказалась закрываться. Она вцепилась в его сознание, не давая ему раствориться.
И она сделала нечто немыслимое. Она направила всю силу своей агонии, всю мощь своей травмы, всю энергию пульсирующей Пустоты не на него, а на саму печать.
Она пыталась сломать свой собственный замок. Изнутри.
В реальном мире центральный кристалл в лаборатории треснул. От него пошла тонкая, как волос, линия. А затем, с оглушительным звуком, похожим на стон расколовшейся горы, он взорвался.
***
Первое, что он осознал, был запах. Резкий, едкий запах озона и горелого кристалла. Потом — звук. Тревожный вой сирен и чьи-то приглушенные крики. И, наконец, — боль. Тупая, пульсирующая боль во всем теле, словно его пропустили через мясорубку.
Драко открыл глаза. Он лежал на полу лаборатории. Над ним было белое, стерильное свечение — магический щит, который, видимо, поставила Вектор в последний момент. Сквозь него он видел хаос. Центральная платформа была разрушена. Огромные кристаллы раскололись на тысячи мерцающих осколков, усеявших пол, как битое стекло. В воздухе висела тонкая, переливающаяся пыль.
Интерфейсный шлем валялся рядом, расколотый надвое. Вектор, бледная, но живая, отдавала приказы ворвавшимся в лабораторию аврорам.
— …полный карантин! Никто не входит и не выходит без моего разрешения! Запечатайте сектор!
Ее взгляд упал на него, и она бросилась к нему, опуская щит.
— Малфой! Вы живы!
Он попытался сесть, и мир качнулся.
— Что… произошло? — прохрипел он.
— Выброс. Неконтролируемый выброс энергии из ядра, когда центральный кристалл… дестабилизировался, — она подбирала слова, явно боясь произнести слово «взорвался». — Вы были без сознания почти минуту.
Минуту. Ему показалось, что он провел в том аду вечность.
— Она… — начал он. — Система…
— Мертва, — закончила Вектор, и в ее голосе, несмотря на шок, слышались нотки научного траура. — Все кристаллы разрушены. Носитель уничтожен. Что бы там ни было, его больше нет.
«Его больше нет». Эти слова отозвались в нем странной, острой болью. Он провалился. Он не спас ее. Он ее уничтожил.
***
Его не арестовали. Его допросили.
В стерильной белой комнате, похожей на палату в Мунго, перед ним сидели Кингсли и Поттер. Лицо Кингсли было похоже на грозовую тучу. Поттер выглядел растерянным и злым одновременно.
Драко рассказал им все. Почти все. Он рассказал о девушке, о печати, о ритуале. Он рассказал о дневнике своего отца. Он умолчал лишь об одном. О том, кого он видел в отражении. Сказать им, что будущая версия его самого является темным магом, запечатывающим души, — это было бы равносильно подписанию себе смертного приговора.
— Значит, «Анимус» с самого начала был… бомбой замедленного действия, — заключил Кингсли, когда он закончил. — А наша героиня, Гермиона Грейнджер, была лишь маской, надетой на эту бомбу.
Поттер молчал, глядя в стол. Драко видел, как он сжимает кулаки. Миф, в который он заставлял себя верить пятнадцать лет, только что взорвался у него на глазах.
— Мы закроем проект, — сказал Кингсли. — Все данные будут уничтожены. Этот инцидент никогда не происходил. Вы, Малфой, вернетесь в свой архив. И вы оба, — он посмотрел и на Драко, и на Гарри, — забудете обо всем, что здесь произошло. Это приказ.
Драко ничего не ответил. Он просто кивнул. Он знал, что спорить бессмысленно. Министерство заметало следы своего самого грандиозного провала.
***
Вернувшись в свою квартиру, он не стал пить. Алкоголь бы не помог. Он принял зелье сна-без-сновидений и провалился в черную пустоту на восемнадцать часов.
Когда он проснулся, боль в теле утихла, оставив после себя лишь глухую ломоту. Но боль в душе никуда не делась.