— Я… там был хаос, — пробормотал он.
— Именно, — кивнул Драко. — И в этом хаосе есть дыра. Дыра в форме Гермионы Грейнджер. Вы помните, что она была. Но вы не помните, что она делала. Вы помните ее как символ, как присутствие. Но ее конкретные действия… словно стерты. Не только из твоей памяти. Из памяти всех. Я проверял. Я говорил с Уизли. С Долгопупсом. Все помнят, что она была героиней. Но никто не может вспомнить ни одного конкретного героического поступка в тот день. Не кажется тебе это… странным?
Поттер смотрел на него, и его лицо было бледным. Он никогда не думал об этом. Никогда не анализировал. Он просто принял потерю, похоронил ее под тяжестью скорби и героического мифа.
— Что ты пытаешься сказать, Малфой? — спросил он, и в его голосе уже не было гнева. Только зарождающийся, холодный ужас.
— Я пытаюсь сказать, что вашу память, Поттер, — Драко сделал глоток пива, — отредактировали. Неумело. Грубо. Они не смогли стереть ее полностью, потому что она была слишком важна. Она была опорой, без которой вся ваша победа рухнула бы. Поэтому они оставили ее образ, ее имя. Но стерли все остальное. Потому что если бы они оставили ее действия, им пришлось бы объяснять, как человек, который в 15:04 спас тебя от смертельного проклятия, в 15:07 мог просто… испариться с поля боя.
Он поставил кружку.
— Ее не убили, Поттер. Ее украли. Прямо с поля боя. А потом кто-то очень могущественный заставил вас всех забыть об этом. И поверить в красивую сказку о самопожертвовании.
Драко встал, оставляя на столе несколько сиклей.
— Подумай об этом, — сказал он. — Поговори с Уизли. Попытайтесь вместе вспомнить тот день. Попытайтесь найти ее в своих воспоминаниях. И когда ты поймешь, что я прав, ты знаешь, где меня найти.
Он развернулся и ушел, оставив Гарри Поттера одного за столом, наедине с рушащимся миром и кружкой нетронутого сливочного пива. Правда была не просто ядом. Она была бомбой, которую Драко только что активировал в самом сердце его души.
***
Гарри не пошел на дежурство. Он аппарировал прямо на порог дома Рона и Джинни. Был поздний вечер, дети уже спали. Он ворвался в гостиную, бледный, как призрак, и напугал Джинни до полусмерти.
— Гарри? Что случилось?
— Где Рон? — только и смог выговорить он.
Рон спустился со второго этажа, протирая сонные глаза. Увидев лицо лучшего друга, он тут же проснулся.
— Гарри? На тебя напали?
— Хуже, — сказал Гарри. Он сел в кресло у камина и закрыл лицо руками. — Мне нужно, чтобы вы… чтобы вы кое-что вспомнили.
И он пересказал им свой разговор с Малфоем. Не свои выводы, не свои страхи. Просто его вопросы.
Рон слушал, сначала с недоверием, потом с гневом.
— Малфой?! — воскликнул он. — Ты серьезно будешь слушать этого хорька? Он просто играет с тобой, Гарри! Пытается свести тебя с ума!
— А ты попробуй, — голос Гарри был глухим. — Просто попробуй. Битва за Хогвартс. Большой зал. Мы сражаемся. Вспомни ее. Что она делала?
Рон открыл рот, чтобы возразить, и… замолчал. Он нахмурился, его лицо побагровело от напряжения. Он помнил. Конечно, он помнил. Гермиона была там. Она… она была великолепна. Она…
— Она… — начал он и запнулся. — Ну… она… сражалась. Как и все.
— Конкретнее, Рон. Кого она обезоружила? В кого попала Оглушающим?
— Да там был такой кавардак! — Рон начал злиться, но это была злость от бессилия. — Кто там что разберет!
— А я помню, — тихо сказала Джинни, которая до этого молчала, глядя в огонь. Они оба посмотрели на нее. — Я помню. Я была рядом с Полумной, мы отбивались от трех Пожирателей. И один из них уже занес палочку для проклятия, и я знала, что не успею поставить щит. И тут… между нами выросла стена из серебряного огня. Протего Диаболика. Я всегда думала, что это был кто-то из преподавателей. Но… это ее заклинание. Она любила такие, сложные.
— Я тоже, — Гарри поднял голову. В его глазах стояли слезы. — Долохов. Он использовал то свое фиолетовое проклятие. И оно летело прямо в меня. А потом его траектория… изогнулась. Словно оно наткнулось на невидимый барьер. Я подумал, это удача. Просто повезло.
Рон смотрел на них, и его лицо медленно белело.
— Яксли. Он наслал на меня Конъюнктивитус. Я на секунду ослеп. А когда зрение вернулось, он лежал на полу без сознания. А рядом… рядом пахло… пергаментом и ванилью. Ее духи.
Они замолчали. Три осколка воспоминаний, которые до этого момента не имели смысла, вдруг сложились в единую картину. Она не просто «была там». Она была их ангелом-хранителем. Она металась по полю боя, невидимая, незаметная, и спасала их жизни одну за другой.