Они нашли их клинику — светлое, залитое солнцем помещение с видом на океан. Они выглядели… спокойными. Умиротворенными. Их искусственная жизнь, которую она для них создала, была хорошей. Безмятежной. И от этого на душе у Гермионы стало еще тяжелее. Она пришла, чтобы разрушить этот покой.
Они дождались конца рабочего дня. Когда ее родители — Уэнделл и Моника Уилкинс, как они себя теперь называли — вышли на улицу, щурясь от вечернего солнца, троица подошла к ним.
— Мистер и миссис Уилкинс? — голос Гарри был напряженным.
Ее родители обернулись. Они с вежливым недоумением посмотрели на троих молодых людей. Во взгляде ее матери не было ни капли узнавания. Лишь легкое любопытство.
— Да? Мы можем вам чем-то помочь?
Сердце Гермионы, казалось, остановилось. Она сделала шаг вперед.
— Мама? Папа?
На их лицах отразилось полное непонимание. Ее мать обеспокоенно посмотрела на отца.
— Простите, милая, я думаю, вы ошиблись. У нас никогда не было…
— Пожалуйста, — прервала ее Гермиона, и ее голос дрогнул. — Просто… дайте мне пять минут. Я все объясню.
Они увидели слезы в ее глазах, отчаяние в ее голосе, и что-то — какой-то давно забытый родительский инстинкт — заставило их не уйти. Они отвели их в свое уютное бунгало неподалеку.
Там, в залитой закатным светом гостиной, Гермиона рассказала им все. О магии. О Хогвартсе. О войне. И о том, что она сделала с их памятью, чтобы спасти их.
Они слушали ее как сумасшедшую. С вежливым сочувствием, как слушают пациента. Ее отец уже потянулся к телефону, чтобы вызвать полицию или скорую.
— Я знаю, что вы мне не верите, — сказала Гермиона, и ее голос был полон отчаяния. Она достала свой свиток с инструкциями. — Но я могу доказать. Я могу вернуть вам все. Но я должна предупредить. Это будет… больно.
Она посмотрела на них с мольбой.
— Вы доверяете мне?
Ее мать, Джин, долго смотрела ей в глаза. Она видела не ведьму, не сумасшедшую. Она видела отчаявшуюся девушку. И в глубине ее сознания, под слоями ложных воспоминаний, что-то шевельнулось. Фантомное чувство. Ощущение пустоты, которую она носила в себе пятнадцать лет, не понимая ее природы.
— Хорошо, — сказала она тихо, к изумлению своего мужа. — Я… я хочу знать.
Гермиона, плача от облегчения, достала свою палочку. Гарри и Рон встали рядом, готовые поддержать ее. Это было одно из самых сложных заклятий в ее жизни. Не по силе, а по эмоциональному напряжению.
Она направила палочку на своих родителей и прошептала контр-заклятие.
Сначала ничего не произошло. А потом… ее мать вскрикнула. Она схватилась за голову, ее глаза расширились от ужаса и узнавания. Ее отец рухнул на колени.
Это было похоже на прорыв плотины. Пятнадцать лет подавленных воспоминаний, любви, страха и горя хлынули на них одновременно. Это была агония. Они кричали, плакали, вспоминая все — ее первый день в Хогвартсе, ее письма, полные восторга, свой ужас, когда они узнали о войне, и, наконец, тот последний, страшный день, когда она пришла к ним, заплаканная, и сотворила с ними то, что сотворила.
Гермиона, Гарри и Рон стояли, не в силах пошевелиться, давая им пережить этот катарсис.
Когда первая волна прошла, ее мать подняла на нее глаза. Ее лицо было мокрым от слез, искаженным от боли. Она смотрела на свою взрослую, незнакомую дочь.
Она шагнула к ней. И ударила.
Не сильно. Просто пощечина. Звонкая, отчаянная.
— Как ты могла? — прошептала она. — Как ты смела решать за нас? Лишить нас нашей дочери?
А потом она рухнула в ее объятия и зарыдала, вцепившись в нее так, словно боялась, что она снова исчезнет.
— Моя маленькая девочка… — шептала она, гладя ее по волосам. — Ты жива…
Ее отец, поднявшись с колен, подошел и обнял их обеих, и они стояли так, посреди комнаты, одна плачущая, дрожащая семья, склеивающая осколки своих жизней.
Это не был счастливый конец. Это было болезненное, мучительное начало. Им предстояли месяцы, если не годы, терапии, разговоров, попыток заново узнать друг друга. Им нужно было оплакать пятнадцать потерянных лет.
Но теперь они были вместе. Правда, какой бы жестокой она ни была, воссоединила их.
Когда Гермиона через неделю вернулась в Лондон, она была другой. Уставшей, опустошенной, но… цельной. Она больше не была сиротой. У нее снова был дом.
Она пришла в квартиру Драко. Он ждал ее.
— Ну как? — спросил он.
— Больно, — ответила она. — И правильно. Так, как и должно было быть.
Она впервые за долгое время улыбнулась. Не печально, не устало. А по-настоящему.
— Они вернутся в Англию через месяц. Хотят познакомиться с моими друзьями.
Она сделала паузу.