— Этот ключ, — Реймс говорил медленно, отчеканивая каждое слово, как на суде, — был обнаружен при обыске в квартире человека, который в настоящее время проходит по другому, не связанному с вами делу. — Он сделал почти незаметную, но выверенную паузу. — Но входе следствия мы установили, что данный субъект мог пересекаться с вашей сестрой в последнее время. И этот ключ... — его взгляд стал ещё тяжелее, — был спрятан. Тщательно. Не среди вещей, а в укромном месте. Что говорит о его ценности.
Марк смотрел на ключ, чувствуя, как по телу разливается ледяное, тошнотворное разочарование. Это была не вещь Мэгг. Это не было её телом. Это была какая-то новая, чужая загадка, которую ему подбрасывали вместо ответа, вместо хоть какого-то намёка на её судьбу.
— Я не понимаю, — честно сказал он, разводя руками. — Что мне с этим делать? Я его не узнаю. Я не знаю, что он открывает.
— Возможно, ваша сестра что-то хранила, — продолжил Реймс, его голос стал наставительным, как у учителя, объясняющего урок нерадивому ученику. — Возможно, у неё было место, о котором она вам не говорила. Арендованный бокс, ячейка в банке, склад... Подумайте хорошенько. Вспомните её слова, её привычки. Это, — он указал на ключ, — может быть тем самым ключом к разгадке её исчезновения.
Он положил ладонь на пакет, как бы прикрывая его от Марка.
—И, мистер Уильямс, — его взгляд стал пристальным, колющим, — пока вы думаете, я должен вас официально предупредить. Ваша сегодняшняя беседа на заправке «Дикси» не осталась незамеченной нашим департаментом. Вы активно и настойчиво вмешиваетесь в официальное расследование. Вы пугаете потенциальных свидетелей. Вы можете непреднамеренно уничтожить важные улики. Или, что ещё хуже, навлечь серьёзную опасность на себя и тех, кто пытается вам помочь. Оставьте это профессионалам. Это не игра, и ваша самодеятельность может дорого обойтись вашей сестре, если она ещё жива.
Марк понял. Всё стало на свои места. Весь этот срочный вызов, вся эта спешка, показная демонстрация «зацепки» — это был не запрос о помощи, не попытка привлечь его к расследованию. Это была жёсткая, недвусмысленная демонстрация силы и тотального контроля. Чёткий, ясный сигнал: «Мы знаем каждый ваш шаг. Мы видим вас насквозь. Прекратите. Или мы заставим вас прекратить».
— Я понял, — тихо, почти шёпотом, сказал он, опуская голову. Внутри всё закипало от ярости и бессилия.
— Надеюсь, что так, — Реймс отодвинул ключ, словно убирая с глаз долой ненужный уже реквизит. — На сегодня всё. Вы свободны. И помните о моём предупреждении.
Марк вышел из комнаты, чувствуя себя не свидетелем, не братом пропавшей девушки, а подозреваемым, которому только что вынесли строгий выговор с обещанием более серьёзных последствий в будущем. Полиция, которую он до последнего наивно считал хоть какой-то опорой, оказалась не просто бесполезной — она стала ещё одной, возможно, самой мощной и опасной стеной на его пути.
Он вышел из здания участка, и ночной прохладный воздух обжёг ему лёгкие, словно вырвав из искусственного удушья. Он чувствовал себя абсолютно опустошённым, обманутым и преданным. Этот дурацкий ключ, это театральное «предупреждение» Реймса — всё это было частью какой-то грязной, сложной игры, правил которой он не понимал, а его и Мэгг использовали в ней как пешек.
Он с тоской достал телефон, чтобы вызвать такси, и в этот самый момент экран вспыхнул ослепительным светом нового сообщения. Неизвестный номер. Тот самый формат, что и вчера.
Сердце на мгновение замерло, а потом забилось с новой, лихорадочной силой. Неужели снова Лео? С новыми угрозами? С насмешками?
Он дрожащей рукой открыл сообщение. Но там не было ни угроз, ни насмешек.
Не говори ни слова полиции. Они тебя в рамки заводят. Домой. Жди инструкций. Твой новый друг.
Марк перечитал сообщение несколько раз, его мозг отказывался воспринимать смысл. «Новый друг». Кто это? Чад? Но он бы так не написал, он бы сразу представился. Кто-то, кто знает про полицию, про их методы. Кто-то, кто следил за ним прямо здесь, у участка?
Инстинктивно, повинуясь внезапному, животному страху, он поднял голову и начал нервно, лихорадочно оглядывать плошадь перед участком, тёмные подъезды противоположных домов, стёкла припаркованных машин, в которых могли прятаться объективы камер. Ничего. Ни души. Лишь редкие огни города, далёкий шум машин на трассе и одинокий гастарбайтер, куривший в тени у подъезда. Но ощущение, что на него смотрят, было таким сильным, таким физическим, таким всепроникающим, что по спине побежали ледяные мурашки. Он почувствовал себя голым, выставленным на всеобщее обозрение, мишенью на открытом, хорошо освещённом пространстве.
И тут телефон снова вибрировал у него в руке. Резко, настойчиво, требовательно. Второе сообщение. С того же номера.