Марк лениво, почти против воли, приоткрыл глаза. Его взгляд, затуманенный усталостью, скользнул по огромному, идеально чёткому экрану. Изображение было профессиональным, но с места событий — камеры оператора новостной службы. Картинка была стабильной, но от этого не менее жуткой: огороженная жёлто-чёрной полицейской лентой территория пустыря, силуэты сотрудников в тёмно-синих куртках с надписями «POLICE» и «Следствие», белые палатки криминалистов. В центре кадра — синий брезент, накрывающий удлинённый предмет на голой, промёрзшей земле. Камера выхватывала лица полицейских — серьёзные, озабоченные.
«...по предварительным данным, смерть насильственная. На теле погибшего обнаружены множественные травмы. Личность устанавливается. Полиция отрабатывает все возможные версии, включая криминальные разборки...»
Илья выругался сквозь зубы, низко и зло. Ворон замер у стойки, его поза, до этого расслабленная, мгновенно стала собранной, как у пружины. Всё его внимание, вся его фокусировка переключились на мерцающий экран.
И тут камера оператора, скользнув по периметру оцепления, неожиданно резко приблизила изображение, наводя фокус на группу следователей, что-то обсуждающих. На мгновение, на долю секунды, мелькнул край синего брезента, сдвинутый порывом ледяного утреннего ветра или неосторожным движением техника. И в кадр, чётко, с ужасающей, документальной ясностью, попало лицо. Бледное, восковое, с закрытыми глазами, в грязи и запёкшейся, тёмной субстанции на виске...
Марк замер. Его мозг, заторможенный усталостью и стрессом, на секунду отказался обрабатывать информацию. Что-то щёлкнуло в самых глубинах подсознания — знакомый, угловатый контур подбородка, характерная форма сломанного когда-то и неправильно сросшегося носа, глубокие морщины у рта, которые даже в смерти не разгладились...
Камера дернулась снова, и диктор продолжил что-то говорить о «принятых мерах» и «просьбах к населению», но Марк уже не слышал. Звук отключился. Он медленно, как в кошмарном сне, поднялся с дивана, словно его тянули за невидимые нити. Он не отрывал глаз от экрана, где теперь снова показывали общий план, вертолёт новостной службы, делающий круги над промзоной.
— Нет... — вырвался у него хриплый, сдавленный шёпот, больше похожий на стон. — Это не может быть... Это невозможно...
— Что? Что случилось? — резко обернулся к нему Илья, вскакивая с кресла.
Но Марк уже не мог говорить. Он видел это лицо снова и снова перед глазами, накладываясь на живые воспоминания: угрюмый, всегда насупленный, недоверчивый взгляд, который теперь был закрыт навсегда. Шрам над левой бровью, белесый и грубый, оставшийся с той самой «пьяной драки», о которой он говорил в парке. Тот самый шрам.
— Дядя Лео... — наконец выдавил из себя Марк, и голос его сорвался, стал чужим, сломленным, детским. — Это... это дядя Лео.
Он резко отпрянул от дивана, словно от огня, споткнулся о свой же рюкзак и едва удержался на ногах. По его лицу, искажённому гримасой ужаса и отрицания, пробежала судорога. В комнате повисла оглушительная, абсолютная тишина, которую не мог разорвать даже голос диктора, вещавшего теперь о чём-то совершенно неважном. Их современное, технически совершенное, временное убежище внезапно, одним кадром, наполнилось новым, леденящим душу ужасом. Мафия не просто следила и собирала досье. Она действовала. Холодно, эффективно и безжалостно. И первая, жирная цель в списке под грифом «Устранить» была уже вычеркнута. Кровью.
Пауза перед бурей
Глава 11
Тишина после слов Марка повисла в просторной, холодной гостиной, как густой, нерассеиваемый туман. Казалось, даже звук из телевизора, где теперь показывали рекламу, не мог пробиться сквозь неё. Марк стоял, застывший, его взгляд был прикован к теперь уже пустому экрану, но видел он, наверное, не его, а то лицо — бледное, с закрытыми глазами и знакомым шрамом. Слово «устранён», произнесённое диктором, жужжало в его ушах, сливаясь с гулом в голове.
Первым нарушил оцепенение Илья. Он медленно, осторожно, как к раненому зверю, подошёл к другу и обнял его за плечи. Марк не сопротивлялся, но и не отвечал на объятие; его тело было напряжённым и негнущимся, как дерево. Сквозь оглушающий шок в собственной голове он отдалённо слышал голос Ильи.
— Всё,бро, всё, — тихо проговорил Илья, его голос звучал глухо, с трудом пробиваясь через собственный шок. — Садись. Давай сядем.
Он мягко, но настойчиво подвёл Марка к массивному кожаному дивану и усадил его. Марк подчинился механически. Он наклонился вперёд, упёрся локтями в колени и закрыл лицо ладонями. Плечи его не тряслись — не было рыданий. Была лишь полная, оглушающая тишина, исходившая от него, и дрожь в пальцах, впившихся в кожу лба. Он не плакал. Он был в глубочайшем шоке, в котором смешались обрывки чувств: острый укол потери человека, который только начал приоткрываться; леденящий страх за Мэгг, раз мафия действует так решительно; и странная, пустая злость — на весь мир, на несправедливость, на собственную беспомощность.