– Вообще-то только благодаря тебе я здесь, – глухо признался Дмитрий.
– Велика заслуга… – шмыгнув носом, буркнула женщина.
– Ну, если доберёмся до маяка, то вполне себе ощутимый вклад в спасение человечества. Или ты уже не хочешь никого спасать? Потому что мне, в принципе, наплевать… Фильтр взломан и скоро совсем отключится. Плюс-минус я этого и хотел. Кать? – снова позвал Дмитрий.
– Что? – не отнимая ладони от лица, недовольно спросила мелкая.
– Человечество будем спасать? – почти улыбаясь, спросил повстанец.
– Будем, – пробормотала в ответ Катя.
– Ну вот и отлично. А раны перевяжешь?
– Ты же не хотел.
– А теперь хочу, – заверил мужчина. Чтобы не быть голословным, быстро стащил с себя свитер и футболку и, прихватив бутылку, подошел и сел на стул. – Я готов.
Катя ещё раз шмыгнула покрасневшим носом, отёрла мокрые от слёз глаза и, избегая встречаться взглядом с тёмными, пристально смотрящими глазами, подошла к пациенту.
– Хорошо тебя так приложило, – разглядев расцветающий на груди синяк, сказала Катя. Вышло хрипло. Она попыталась прочистить горло, похмыкала пару раз. – Нужно будет намазать, у меня вроде есть что-то от синяков… – Катя вернулась к столу и достала из сумки почти пустой искорёженный тюбик – дети очень часто падали и набивали себе синяки.
– Ну, – вернувшись к сидевшему молча повстанцу, Катя ногтем подцепила удерживающий повязку пластырь и потянула, отклеивая. Дмитрий стоически перетерпел пару выдранных волос, оставшихся на пластыре, только левая бровь нервно дёрнулась. – Вроде не присохло, – поднимая край приложенного к ране бинта, наклонившись ближе, чтобы всё хорошенько рассмотреть, сосредоточенно сообщила женщина. Мужчина в это время, отвернувшись к стене, рассматривал пожелтевшие корешки книг, расставленных по полкам. Но когда Катя очень тихо спросила «Потерпишь? Возможно, будет немного неприятно» и попыталась снять повязку, Дмитрий инстинктивно повернулся на голос, так что его взгляд упёрся в вишнёвую макушку.
Большая советская лампочка на двести двадцать вольт, висящая на проводе под потолком, светила более чем ярко, и Дмитрий высмотрел пару седых волос в вишнёвой копне. Сердце в груди странно сжалось, и незнакомое невыносимое чувство, не то тоски, не то хронического одиночества, родилось где-то там в груди, в том месте, где Дмитрий ощущал осторожные прикосновения холодных пальцев, и навалилось такой тяжестью, что повстанец поморщился и, борясь с неожиданно острым желанием сграбастать и прижать сосредоточенно сопящую совсем близко мелкую, раздражённо шикнул:
– Больно.
– Больно? – вскинувшись и замерев, Катя уставилась крайне обеспокоенным взглядом на помрачневшего мужика. Тот в ответ буркнул что-то нечленораздельное и, отвернувшись, приложился к бутылке.
– Извини. Ладно, сейчас разведу марганцовку и будем отмачивать, – засуетилась Катя и, закатав рукава свитера, достала из повидавшей виды металлической аптечки какую-то склянку. Под потолком на трубе, тянущейся сквозь всю комнату, вдруг что-то встрепенулось и, захлопав крыльями, громко и хрипло каркнуло.
– Да-да, сейчас закончу и займусь тобой, – пробурчала себе под нос Катя.
– Он всё ещё здесь? – подняв голову, удивился Дмитрий. – Что ты с ним делать собираешься? Дома поселишь?
– Честно говоря, не знаю, – вернувшись с банкой, в которой плескалась пурпурная жидкость, ответила Катя. Она смочила бинт в марганцовке и приложила к прилипшей повязке. Вниз по мужской груди и дальше по животу потекли рубиновые капли. Катя ойкнула и, схватив со стола кусок марли, принялась вытирать потёки. Повстанец снова глотнул из бутылки. А Катя как ни в чём ни бывало продолжила: – Крыло у него вроде работает, и сегодня даже вон летать начал. Правда, короткими перебежками. Но отпускать его на улицу жалко, маленький. Мне кажется, без родителей он не сможет себя прокормить и… Ну вот, отошла, – довольно произнесла Катя, убрав отвалившуюся повязку. – Нет, ну, насколько я могу судить, вроде тут всё нормально. Затянулось, гноя нет, – наклонившись и всматриваясь, протянула женщина. Тонкие пальцы снова потянулись к ране. Дмитрий отшатнулся.
– Давай без ощупываний, – пробормотал он.
– Больно? Извини, – спохватилась Катя. – Сейчас заклею, – пообещала она.
– Что у тебя за привычка такая – тыкать пальцами туда, где болит? Дети, наверное, твои натерпелись…
– Почему? – нахмурившись, застыла Катя. Зелёные глаза смотрели пристально, в них плескалась обида.
– Я не то хотел сказать… – попытался исправиться мужик.
– А что? Думаешь, я плохая мать? – каждое слово булыжниками падало на гудящую от выпитого алкоголя голову повстанца. Он растерянно замотал головой…