— Надо обязательно оставить здесь засаду — он может появиться в любое время, — настаивал «кожаный», но матрос не соглашался, все время повторяя слово «мандат».
Затарахтел мотор, и я уже не слышал их последующего разговора, но когда, прикуривая папиросу, «кожаный» осветил пламенем зажигалки лицо, я узнал Рейли.
В этот момент громко заблажив: «Караул, убивают!» — наш возница кубарем скатился с козел и на четвереньках бросился в придорожные кусты. Малоземов вскочил на облучок и хлестнул вожжами почти заснувшую старенькую кобылу. Пролетка со скрипом развернулась на узкой мостовой. Сзади раздался крик: «Стой, гнида!», бухнул неточный выстрел из трехлинейки, затопали кованые сапоги. Я резко опустил верх пролетки и выстрелил в ближайшего преследователя.
Началась погоня. Я понимал, что большевистское авто быстро настигнет старую лошадь, которую яростно нахлестывал Малоземов. Когда мы проскочили ярко освещенные окна «Виллы Родэ» — изнутри доносились обрывки мелодии, кто-то танцевал танго, — я изготовился к стрельбе и, как только авто появилось в полосе света, несколько раз выстрелил в механика, управлявшего машиной. На этот раз фортуна улыбнулась нам — водитель ткнулся головой в деревянное колесо руля, и неуправляемый автомобиль, резко вильнув, выехал на крутой откос берега Большой Невки и опрокинулся. Преследователи открыли огонь, но нам удалось благополучно добраться до Финляндского вокзала.
Ночью шел поезд на Хельсинки. В карауле стояли солдаты-ингерманландцы, плохо знавшие русский язык. Заговорив с ними по-фински, я убедил их, что удостоверение, полученное в канцелярии статс-секретаря, позволяет ехать в Финляндию. Грустным оказалось бегство на родину — тревога за Екатерину не давала мне покоя.
Через неделю, получив финский паспорт, я вновь вернулся в Петроград. Дом Нобелей встретил меня распахнутыми настежь дверьми и гулкой тишиной опустевших комнат…
Лавр Корнилов по-прежнему томился в большевистских застенках, аресты офицеров продолжались каждый день, власть Ленина и Троцкого укреплялась.
Декабрьский Хельсинки, неприветливо темный, встретил меня пронизывающим ветром и ледяным дождем. Прослуживший почти тридцать лет в русской императорской армии генерал-лейтенант, самовольно вышедший в отставку, встретивший после долгой разлуки единственную любимую женщину и сына лишь для того, чтобы потерять их, теперь уже навсегда, — я, Карл Густав Эмиль, барон Маннергейм, пятидесяти полных лет от роду, вынужден начинать жизнь заново…
И той же ночью по исполнении третьего часа связали Сына Человеческого слуги первосвященника и повели к дворцу Ирода Великого, чтобы предать Его в руки римскому прокуратору Понтию Пилату. И с ними старейшины иудейские и первосвященники, и саддукеи знатные, и замышляли между собой: отдадим Его начальнику римскому, чтобы распял Его. Ибо убоялись судить Его по заповедям своим в храме и побивать каменьями Сына Человеческого, дабы не было смуты великой среди сынов израильских, пришедших в Иерусалим на праздник Пасхи.
И вышел Понтий Пилат и спросил: «В нем обвиняете вы человека сего?» И сказали первосвященники: «Смущал народ и призывал разрушить храм». И спросил Пилат у Сына Человеческого: «Так ли?» И ничего не ответил ему Иисус. Тогда прокуратор римский сказал начальникам иудейским: «Не нахожу вины в сем человеке».
И хотел он отпустить Сына Человеческого, ибо просила о том возлюбленная им Мария Магдалина. Но старейшины и первосвященники обвиняли Иисуса: возмущает народ, уча по всей Иудее от Галилеи до места сего; сеет смуты речами своими и чудесами ложными.
И спросил Понтий Пилат: «Так Он Галилеянин? Отдайте сего человека на суд тетрарха галилейского и скажите, что я не вижу никакой вины на Нем».
А Ирод Антипа, тетрарх галилейский, был в ту пору в Иерусалиме и давно искал увидеть чудеса, свершенные Сыном Человеческим, ибо много слышал о том. И привели к нему Иисуса, и поставили средь флейтисток и танцовщиц, натирающих тела свои благовониями.
И говорил Ему тетрарх: «Яви чудо нам и уверуем, что ты Мессия, судия колен израилевых». И молчал Сын Человеческий.
Тогда повелел Ирод, и одели Иисуса в белые одежды царские и багряницу, и сплели терновый венец, и возложили на Него, и дали Ему в правую руку трость. И вывели Его пред многими званными на площадь у дворца Ирода, и те насмехались над Ним; кланялись и становились на колени, и говорили: «Радуйся, Царь Иудейский! Суди нас». И били Его по голове тростью, и плевали на Него.
И привели Сына Человеческого к Понтию Пилату, и сказал он первосвященникам: «Се человек! Тетрарх не нашел никакой вины в Нем; я отпускаю Его».