— А я, дура, тебя не слушалась. Это я без иронии, — Она улыбнулась, и разделявший их холодок отчуждения исчез, — Сама еще не очень понимаю, но, похоже, прямо на собственных изумленных глазах меняюсь. После смерти деда многое воспринимается по-другому. Так вот, мне кажется, есть еще третий путь — открытый протест. Забраться на баррикады — не столь уж плохая идея, а? — И Анна ему заговорщицки подмигнула.
Опять удивившись стремительной смене ее настроения, Николай с грустью взглянул на себя со стороны: толстый, преждевременно постаревший, с привычным цинизмом не допускающий возможности сопротивления, о котором Анна говорит с такой легкостью. А ведь когда-то… но подружка уже дергала его за рукав рубашки:
— Коленька, ты ведь поможешь мне с поисками? Я чувствую, что мы обязательно найдем этот клад.
Он усмехнулся:
— «Клад»… Не думаю, что Маннергейм закопал какие-то сокровища в буквальном смысле.
— Наверное. Дед рассказывал, что маршал всегда жил весьма скромно. Зато я теперь богатая. На кредитной карте, которую дедушка подарил, — сегодня в банк заехала, посмотрела — сто пятьдесят тысяч евро, представляешь? И мы можем, если нужно, нанять каких-нибудь специалистов. Ну тех, что разбираются в шифрах.
— Они называются — криптологи. Честно говоря, мне самому стало интересно. Я мало что успел, но уже понял, что значки в конце писем Маннергейма — это руническая тайнопись. Кое-что по поводу рун нашел в интернете. Сегодня уже времени нет, нужно выпуск готовить, а завтра с утра дома займусь. — Он встал. — Ну, а с увольнением-то как — пока откладывается?
— Да, придется потерпеть, — ответила Анна, тоже поднимаясь, — так удобнее заниматься поисками. Теперь будем на работе каждый день встречаться. Я ведь наказанная — Шаховцев распорядился ставить меня только на дежурства.
— Я, похоже, тоже. Сегодня переведен в «обоз», буду заниматься утренними воскресными выпусками.
Когда они поднялись в редакцию, Анна попросила:
— Оставь мне на ночь дневник, а то я его не дочитала. Будет чем себя занять на дежурстве. Только шкатулку забери с собой, ладно? Чтобы мне с ней не париться.
Вечер выдался суетным. Шаховцев долго не хотел утверждать первым номером верстки видеоряд о событиях в Выборгском замке. Николаю стоило большого труда убедить его, что выпуск должен начинаться именно так. И, лишь устав препираться, шеф вяло махнул рукой:
— Делайте, как считаете нужным.
И тут же отправил Анну снимать какой-то пожарчик на Витебском проспекте, где на Богом забытом предприятии загорелась сараюшка с мусором. А потом гордо потребовал вставить оперативную информацию в начало выпуска и все-таки добился своего: сдвинул Выборг вниз по верстке.
Ровно в двадцать три часа, после традиционной и смешной команды режиссера из эфирной бригады: «Мотор!» (какой уж мотор — кругом цифровые электронные блоки), Николай привычно, почти про себя, шепнул: «С Богом» — и тем, кто еще не спал, обаятельно улыбнулся Егор Безупреков.
Через пятнадцать минут вернувшись в пустую редакционную комнату — даже ночная дежурная Анька куда-то подевалась, — Николай, выключив компьютер, испытал острое наслаждение полной тишиной. Захватив шкатулку и сделанные Анной копии писем, он спустился во двор, где уже толпились ожидании развозки коллеги. Как всегда с опозданием подкатила старенькая «Газель» с разукрашенными символикой канала бортами. Приветливый старичок-водитель в очках — дужки их были связаны бельевой резинкой — охотно отзывался на прозвище Дед и обстоятельно ездил по питерским улицам не быстрее сорока километров в час, плохо слышал и, похоже, далеко не все видел. Дед сверил заполнивший машину народ со своим списком, и пенсионная «Газель», покряхтывая и переваливаясь на выбоинах, растворилась в ночном городе.
Белые ночи давно закончились, но их закатные отголоски еще украшали призрачным светом обветшалую мистику петербургских городских декораций. Николай любил эти неспешные ночные поездки — именно ночь, когда размыта отчетливая определенность дня, — подлинно петербургское время. Дома и люди, деревья и каналы — все ночью становится загадочным. Темно-серая река расплескивала легкой волной блестящие отражения желтых фонарей, подмигивала красными светлячками топовых огней никуда не спешащего катера, усталого от дневной туристической суматохи. Всюду лишь контуры, намеки на скрытую подлинную сущность: а есть ли она вообще, бог весть.