А вечером вышли оттуда и пошли в один дом в Вифании, и, когда были там, пришла туда красивейшая из дочерей Израилевых Мария по прозвищу Магдалина. Волосы ее мягки и шелковисты, как виссон, а глаза голубые, как небо Галилеи в месяц Нисан, а губы розовые, как коралл, а перси нежны и упруги, как плоды персидского дерева, а два сосца — как двойня молодой серны, пасущаяся среди лилий. И прекрасны ноги ее в сандалиях, округленье бедер, как ожерелье, дело рук искусного художника. И была она наложницею у прокуратора Понтия Пилата, и вместе с ним приехала из Кесарии в Иерусалим на праздник Пасхи. И услышала в храме Сына Человеческого, и прилепилась сердцем к Нему. Принесла она сосуд алавастровый драгоценного миро и омыла ноги Учителя, и умащала их миром, и отирала прекрасными волосами своими. А некоторые из учеников Его вознегодовали, говоря, что миро можно продать за 300 динариев, а деньги раздать нищим. И сказал Иисус: «Что смущаете женщину? Она доброе дело сделала для Меня. Ибо нищих всегда имеете с собою, а Меня не всегда». А зелоты на улицах и площадях Иерусалима открыто возвещали, что пришел во славе Сын Давидов, новый Царь Иудейский. А предводитель зелотский Варавван с присными пришел в дом один и убил мечом римского сотника и бывших с ним. И взяли его, и заключили в узилище. А придут они потом на Землю обетованную, и вместо дома там — родное пепелище.
Часть вторая
ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ФОМЫ
…Да, вот они, все три письма Маннергейма, аккуратно разложены на облупившимся пластике кухонного стола убогой, не первый год сдававшейся в аренду квартирки.
Сегодняшняя беспокойная ночь в конце концов принесла результат. Охота, неудачно начавшаяся в Финляндии, благополучно завершилась в Петербурге, и если этот старый маразматик был прав, то очень скоро Монгрел станет обладателем клада Маннергейма.
Сосредоточиться на содержании желтоватых, старомодных листков мешало желание — неожиданно перед глазами возникает раздетая Анна, за которой ему довелось наблюдать на финском озере. «Молния» джинсов вздувается горячим бугорком. Почти физически ощущая мгновения близости, с нарастающим вожделением он представляет небольшие, чудесной формы, ступни и изящные пальчики с аккуратными лунками ногтей — его всегда возбуждают маленькие красивые женские ноги…
Желание пришло сильное и неожиданно нежное — хочется бесконечно и бережно ласкать смуглую кожу, следуя изгибам стройного тела волею судьбы ставшей на его пути журналистки.
«Почти семейное дело», — усмехается Монгрел. И решает, когда все останется позади, непременно осуществит эту фантазию. Секс с жертвой — такого с ним прежде не случалось.
«Похоже, старею», — отмечает он почти безразлично и, чтобы прогнать возбуждение, дышит медленно, ровно и глубоко.
Брезгливо, не снимая резиновых шлепанцев, принимает душ в запущенной ванной — недорогая съемная квартира, похоже, никогда не ремонтировалась. Его жилище вполне устраивает — последний этаж; до сквозного, на все двенадцать парадных, чердака — всего один марш по темной лестнице.
Монгрел возвращается к кухонному столу. С удовольствием отправляет в рот очередную карамельку. Днем приходится сдерживаться — о пристрастии к леденцам наверняка известно идущим по его следу «ищейкам».
Итак, все три письма Маннергейма теперь у него. И в придачу — старая тетрадь в черном коленкоровом переплете. Монгрел просматривает несколько страниц дневника и откладывает в сторону — какие-то финские сантименты…
Ему нужны письма, и сегодня он их получил.
Монгрел вспоминает теплый солнечный день поздней осени. Нарядный в желто-красной листве ухоженный парк одной из швейцарских частных богаделен. И трясущуюся от злобы, брызгающую слюной развалину в инвалидном кресле — его дед Гядиминас Миндаугас был уверен, что ключ к шифру содержится в одном из писем.
Встречу с дедом устроили американцы. Зачем им это понадобилось, он не знал, но чертовы янкесы ничего не делали просто так…
Монгрел равнодушно разглядывал неопрятные живые человеческие останки, а внутри было пусто, как перед выстрелом. Если хозяева надеялись на пробуждение родственных чувств, то они просчитались.
Лишь одна эмоция необходима Монгрелу — чувство уверенного превосходства над живой мишенью, распятой перекрестьем прицела. В такие мгновения власть ограничена несколькими миллиметрами свободного хода спускового крючка.