Выбрать главу


— Всё ещё гордишься своей победой на переговорах? — прошептал он, губами касаясь моего виска. Его дыхание обожгло, — Сегодня ты была на высоте.


Прежде чем я успела ответить, его руки пришли в движение. Одна осталась на бедре, впиваясь пальцами в мышцу, вторая поползла вверх по моему боку, к молнии платья. Металлический звук шипения в тишине прозвучал оглушительно громко. Холодный воздух коснулся обнажённой спины. Его пальцы скользнули под тканью, нашли застёжку бюстгальтера и одним точным движением расстегнули её.


Я ахнула, инстинктивно выгнувшись. Он лишь притянул меня ближе.

— Тише, — его голос был низким, прямо у уха. — Теперь музыка.


Неясная, томная мелодия джаза полилась из скрытых динамиков, заполняя бетонное пространство чувственным, пульсирующим ритмом.


— Танцуем, — скомандовал он, и его руки на моей талии заставили меня двигаться в такт этой медленной, гипнотической вальсирующей поступи.


Мы раскачивались на месте. Его ладони скользили под расстёгнутым платьем, исследуя каждый изгиб, каждый позвонок, каждую полоску кружева на моём бёлье. Его поцелуи в шею были медленными, влажными, оставляющими следы. Это была пытка сладостным ожиданием. Я запрокинула голову ему на плечо, позволяя ему делать всё, что он хочет, теряя контроль с каждым движением его пальцев.


— Твоя дерзость сегодня, — прошептал он, кусая мочку уха, — стоила тебе права на нежность. Ты сама выбрала эту игру на публику. Теперь получишь приватные последствия.


Его рука резко рванула подол платья выше, обнажив кожу бёдер. Холодный воздух и его горячий взгляд обожгли одновременно. Мои собственные руки, дрожа, потянулись назад, чтобы коснуться его шеи, вцепиться в волосы. Я чувствовала, как бьётся его пульс на виске — часто, яростно, выдавая то возбуждение, которое он так холодно контролировал.


Повернув меня лицом к нему, он наконец захватил мой рот в поцелуй. Это был не поцелуй. Это был захват. Жесткий, требовательный, лишающий остатков воли. В нём был вкус власти, кофе и той самой «гремучей смеси», о которой он говорил. Когда он отпустил мои губы, я была полностью бездыханна.


— Руки, — скомандовал он коротко. — На меня. Сейчас.


Я повиновалась, запустив пальцы под его рубашку, ощущая рельеф мышц, шрамы, горячую кожу. Он издал одобряющий гортанный звук. Моя ладонь поползла ниже, к ремню, к пряжке. Я боролась с застёжкой, чувствуя, как он наблюдает за моей борьбой, наслаждаясь моим смущением и нетерпением.


Наконец, я добралась до него. Обхватила. Он твёрдо, почти болезненно, пульсировал в моей руке. Из его груди вырвался тот самый низкий, хриплый рык, который я слышала в машине, но теперь в нём не было и тени сдерживания.


— Сашенька, — прорычал он, его пальцы впились в мои бёдра. — Последний вопрос. И думай головой, а не тем, что сейчас у тебя в руке. Готова? Готова идти до конца, зная, что за каждую твою будущую провинность — ту самую, с дымом, — я буду лишать тебя этого? На день. На неделю. Настолько долго, насколько потребуется, чтобы это дерзкое сознание усвоило урок раз и навсегда. Решай. Сейчас.


Его глаза в полумраке пылали. В них была и похоть, и ярость, и та самая железная воля, которая не шутила насчёт наказаний. Он ставил ультиматум. Не только на эту ночь. На всё наше будущее.


Сердце колотилось, в висках стучало. Страх перед его запретом смешался с диким, всепоглощающим желанием. Я не могла вынести мысли о том, что эти руки, этот рот, это тело могут быть отняты у меня по моей же глупости.


Ответом стал не звук. Им стал поцелуй. Я встала на цыпочки и вцепилась в его губы со всей страстью, на которую была способна. Это был поцелуй-сдача. Поцелуй-клятва. Поцелуй, в котором было «да», «прости» и «я твоя» одновременно.


Он оторвался, его дыхание было тяжёлым и прерывистым. В его взгляде читалось торжество, одобрение и что-то первобытное, сорвавшееся с цепи.

— Правильный выбор, — прошептал он хрипло. — Тогда с этого момента... ты на реабилитации.


В следующее мгновение мир перевернулся. Он легко подхватил меня на руки, и его шаги по холодному бетону пола понесли нас вверх по лестнице, в темноту второго этажа, унося прочь и страх, и время, оставляя только музыку, обещание и властную тяжесть его тела, ставшего теперь и наградой, и возможным наказанием.


Он вошел в спальню, не включая верхний свет. Лишь тусклая подсветка вдоль пола и холодный лунный свет из панорамных окон, упиравшихся в ночное небо, выхватывали очертания комнаты: минималистичную кровать без изголовья, низкий столик из черного дерева, строгие линии. Здесь всё пахло им — дорогим парфюмом, чистотой и властью.