Я посмотрела на бутылку. В голове снова всплыло его лицо, его низкий голос: «Никаких срывов». Но сейчас, здесь, в этой комнате, пропитанной болью и солью слёз, его правила казались такими далёкими, такими не относящимися к этой реальности. Мне хотелось заглушить эту ноющую пустоту внутри. Хотя бы на время.
— Можно? — тихо спросила я.
— Можно всё, — мрачно ответила Ксюша. — Сегодня можно всё.
Я взяла бутылку. Вино было тёплым, кисло-сладким. Оно обожгло горло и разлилось по телу смутным теплом. Мы передавали бутылку туда-сюда, пока она не опустела. Потом Ксюша принесла вторую. Грусть и правда начала отступать, сменяясь онемением и лёгкой, пьяной эйфорией. Мы снова заговорили, уже без слёз, с горьковатым юмором обсуждая наших «тиранов» — одного холодного, другого слишком правильного.
Тут зазвонил мой телефон. «Стас». Я с трудом сфокусировалась на экране.
— Алё? — мой голос прозвучал сипло.
— Сестрёнка, ты как там? Не разгромили квартиру? Дома вы с Ксюхой?
— Д-дома, — протянула я, стараясь говорить чётче. — Всё норм. Просто… болтаем.
— Голос у тебя какой-то странный. Не заболела?
— Нет, нет. Всё хорошо. Спать пойдем скоро.
Повесив трубку, я обернулась к Ксюше. Она сидела, обхватив колени, и смотрела в стену.
— Знаешь что? — сказала она без предисловий. — Я завтра никуда не поеду. Ни на какие пары. Не смогу смотреть на Виталика. На этого… этого преподавателя.
При слове «Виталик» её лицо снова исказила гримаса боли. Глаза наполнились слезами. Она резко встала.
— Да пошло оно всё к чёрту! — почти крикнула она, и её голос сорвался. Она подошла к стеклянной двери, ведущей на небольшой балкон, распахнула её. Холодный, влажный воздух ворвался в комнату. Ксюша шагнула наружу, достала из кармана смятую пачку сигарет и зажигалку.
Я смотрела на неё, чувствуя, как вино и её отчаяние тянут меня за собой. Поднялась и последовала за ней. На балконе было тесно и холодно. Ксюша, дрожа от холода и эмоций, закурила, сдешая глубокую затяжку. Потом молча протянула пачку и зажигалку мне.
Я взяла. Мои пальцы дрожали. Одна сигарета. Всего одна. Он не узнает. Не может же он знать всё? Я прикурила, затянулась. Дым, смешанный с морозной сыростью, ударил в лёгкие, закружил голову. Это было как вызов. Маленький, глупый, но вызов ему, его контролю, его тотальной власти.
Мы сидели там, на холодном балконе, куря одну сигарету за другой, передавая друг другу бутылку, которая скоро опустела. Говорили о всякой ерунде, о прошлом, о будущем, о котором теперь было так страшно думать. Смеялись над собой, над своей глупостью, над миром. Слёзы давно высохли, осталась только усталая, пьяная отрешённость.
Небо на востоке начало светлеть, красясь в грязно-серые, потом в перламутрово-розовые тона. Рассвет. Мы его встретили здесь, в облаках собственного дыма и винных паров, две подруги, потерявшие на один вечер берега, чтобы хоть как-то пережить боль от тех, кто эти берега для них установил.
Кабинет казался неестественно тихим и огромным без его присутствия. Голова гудела похмельной болью, а в желудке подкатывала тошнота, но я впилась пальцами в клавиатуру, заставляя себя вникать в цифры отчёта. Каждая строчка давалась с трудом, мысли путались.
Примерно через час в дверь постучали. Вошёл начальник отдела аналитики, Роман, с толстой папкой в руках. Увидев меня одну, он замер в нерешительности.
— Александра, извините… Вадим Юрьевич?..
— В командировке. До послезавтра, — отрезала я, не отрываясь от экрана. — Что нужно?
— Отчёт по квартальным показателям… нужна его виза и комментарии перед отправкой инвесторам.
— Оставьте. Я разберусь, сверю данные и передам ему на согласование.
— Но… вы уверены? Это довольно…
— Я уверена, — моя фраза прозвучала резче, чем я планировала. — Оставьте на столе.
Роман, немного ошарашенный, кивнул и вышел. За ним потянулись другие: юрист с договорами, финансовый директор с проектом бюджета. Каждому я отвечала одно и то же: «Оставьте. Я в курсе. Я беру на себя». Я не была уверена, имею ли я на это право, но знала одно — если я сейчас сдамся и скажу «ждите Вадима Юрьевича», Анна за дверью получит своё садистское удовольствие, а я — подтверждение своей несостоятельности. Я не могла этого допустить.
К десяти вечера кабинет был завален папками, а я чувствовала себя выжатой как лимон. Голова отказывалась соображать. Я собрала самые срочные документы в портфель, намереваясь доделать дома, выключила свет и вышла. Анна уже ушла. Я не чувствовала ни облегчения, ни удовлетворения — только ледяную, тошнотворную усталость.