Спустившись на паркинг, я завела машину и, почти на автомате, выехала на ночную улицу. Направлялась к Ксюше. Одной рукой крутя руль, другой я потянулась к телефону, лежавшему на пассажирском сиденье. Экран был чист. Ни одного пропущенного звонка. Ни одного сообщения. Молчание. Оно резануло острее любой упрёк. Он сказал, будет звонить. И не позвонил. Сердце сжалось от острой, детской обиды. Я швырнула телефон обратно на сиденье.
Вспомнила про Стаса. Ему тоже надо отчитаться. Я набрала его номер через громкую связь.
— Алё? — его голос прозвучал настороженно.
— Привет. Я… сегодня тоже останусь у Ксюши.
На той стороне повисла пауза.
— Опять? Саш, всё в порядке? Ты как? Вчера голос был странный, сегодня тоже…
— Всё в порядке, Стас, — прервала я его, раздражение прорывалось сквозь усталость. — Просто Ксюше плохо, ей нужна поддержка. Всё нормально.
— «Нормально» — это когда ты два дня подряд ночуешь у подруги и говоришь таким тоном? Может, тебе домой вернуться? Или я к вам заеду?
— Не надо! — почти выкрикнула я, резко тормозя на светофоре. — Не надо никуда ехать. Не надо меня контролировать. Я справлюсь. Всё под контролем. Пока.
Я бросила трубку, не дожидаясь ответа. Его подозрения, его забота — всё это сейчас вызывало только злость. Как будто весь мир объединился, чтобы держать меня в узде: Вадим — своими правилами и молчанием, Стас — своей гиперопекой, работа — своей неподъёмной тяжестью.
Я приехала к Ксюше. В квартире было тихо и темно. Я прошла в её комнату. Она лежала в той же позе, что и утром, только теперь в комнате стоял тяжёлый, спёртый воздух. Она даже не пошевелилась, когда я вошла.
Я села на край кровати, положила руку ей на плечо.
— Ксюх. Так нельзя. Это уже не грусть, это… заболачивание. Надо выбираться.
Она медленно повернула ко мне лицо. Глаза были пустыми.
— Куда?
— Надо развеяться. Выбраться отсюда. По-настоящему. Поехали в бар. В какой-нибудь шумный, тёмный, где не думается.
Я сказала это, и вдруг поняла, что предлагаю это не только ей. Я предлагаю это себе. Себе, которую выбили из колеи коллеги, молчание Вадима и этот давящий контроль. Мне отчаянно хотелось сбежать. В шум, в темноту, в анонимность, где я не «Александра Багинская» и не «девушка Вадима», а просто Саша, которая может позволить себе забыться.
Ксюша долго смотрела на меня, а потом в её глазах мелькнула слабая искра — не надежды, а скорее, отчаяния, готового на всё.
— А что, чёрт возьми, — тихо сказала она. — Давай. Всё равно хуже не будет.
Мы поднялись с кровати. Я помогла ей найти чистую одежду, пока она, как сомнамбула, пыталась причесаться. Мы молча готовились к нашему побегу. Не от проблем, а от самих себя. От той боли, которая сидела внутри и которую уже не получалось выплакать. Оставалось только заглушить.
Бар был не тем уютным местом с диванчиками, куда мы ходили раньше. Это была пещера с грохочущим басом, мигающими стробоскопами и толпой, которая двигалась в такт, как единый, потный организм. Воздух гудел от музыки и криков.
Мы ввалились внутрь, и Ксюша, будто щёлкнув выключателем, сразу направилась к стойке.
— Две текилы. С солью и лаймом. Быстро, — её голос перекрыл грохот, и в нём слышалась сталь, которой не было ещё час назад.
Бармен, оценивающе глянув на нас, налил. Мы взяли стопки, переглянулись. В её взгляде был вызов. В моём — отчаянная решимость забыться. Мы чокнулись, не произнося тост, опрокинули. Огонь хлынул в горло, разлился по жилам, обжёг изнутри. Я скривилась, закусив лаймом, но это было хорошо. Это была боль, которую я могла контролировать. И она заглушала другую.
Потом были шоты чего-то сладкого и обжигающего. Потом коктейли в высоких бокалах. Музыка, тяжёлая и примитивная, начала входить в резонанс с пульсацией крови в висках. Я почувствовала, как тело отпускает, мышцы разжимаются. Тяжёлый камень тоски, злости и обиды начал таять, растворяясь в алкогольном тумане.
— Пошли! — крикнула Ксюша мне прямо в ухо, и её глаза, наконец, блестели не слезами, а бешеным огнём.
Мы влились в толпу на танцполе. Не было никакого искусства, никакого стиля. Были только бессмысленные, катарсические движения. Мы тряслись, прыгали, задирали руки, кричали что-то под музыку, которую не слышали. Алкоголь смешивался с потом и битами, создавая гремучую смесь полного отключения. Я не думала о Вадиме. Не думала о работе. Не думала ни о чём. Существовал только этот момент: грохот, темнота, прорезаемая лучами света, и тело, которое наконец-то было свободно.