Каждые полчаса мы, спотыкаясь, пробивались к выходу, в курилку, где на морозном воздухе хватало одной-двух затяжек, чтобы голова закружилась ещё сильнее. Мы стояли, прислонившись к стене, молча курили, глядя на своё парное дыхание в холодном воздухе, а потом, словно по сигналу, возвращались обратно в адский грохот, чтобы снова налить в себя огня и снова закружиться в безумном хороводе.
Так продолжалось до тех пор, пока бар не начал пустеть, а музыка не стала редеть. Рассвет застал нас сидящими на барных стульях у опустевшей стойки, допивающими какую-то мутную смесь, которую бармен налил «последнюю, для своих». Мир плыл, перекатывался волнами. Голова была тяжёлой, горячей гирей. Тошнило.
— Пора валить, — с трудом выговорила Ксюша, её речь была заплетённой.
Мы выбрались на улицу. Утренний воздух ударил по лицу, но не протрезвил, а лишь усилил головокружение. Мы еле добрели до машины. Я села за руль, положив голову на прохладный руль.
— Ты… ты вожжешь? — с трудом спросила Ксюша, запихивая себя на пассажирское сиденье.
— Надо… на работу к полдню… — пробормотала я, с трудом фокусируясь на ключах. Внутри всё кричало, что это безумие. Но сквозь алкогольную пелену пробивалась одна чёткая мысль: работа. ответственность. нельзя подвести. даже так.
Я еле-еле завела машину и, плывя по совершенно пустым утренним улицам, чудом добралась до дома Ксюши. Мы ввалились в квартиру, чуть не снося по пути вазу в прихожей. В комнате было холодно и неуютно.
Я, шатаясь, достала телефон. Экран двоился. С трудом нашла будильник и поставила его на 12:00. «Работа… в 13:00 надо быть… отчёт…», — бормотала я себе под нос, как мантру. Эта мысль была единственным якорем в море абсолютного физического разложения.
Мы плюхнулись на кровать, даже не раздеваясь. Ксюша сразу же провалилась в тяжёлое, алкогольное забытье. Я лежала и смотрела в потолок, который медленно вращался. Тошнота подкатывала к горлу волнами. Никаких пар. Никакого Виталика. Никакого контроля Вадима. Плевать. Абсолютно плевать. Единственное, что имело значение в этом хаосе — это необходимость через несколько часов встать и потащить себя в офис. Потому что если я сорвусь и в этом… тогда всё, вся моя выстроенная им дисциплина, всё, чем я пытаюсь быть, рассыплется в прах. Эта мысль была последней перед тем, как сознание наконец отключилось, унося в чёрную, беспросветную путаницу пьяного сна.
Борьба за власть
Будильник врезался в сознание не звонком, а оглушительным, рвущим барабанные перепонки грохотом. Я вздрогнула, как от удара током, и мгновенно почувствовала, как мир наваливается на меня всей своей тяжестью. Голова была раскалённым, пульсирующим шаром, заполненным свинцовой стружкой. Я открыла глаза, и комната медленно, противно поплыла вокруг, как на карусели. Тошнота подкатила к горлу едкой волной.
Я лежала, пытаясь собрать в кучу обрывки воспоминаний. Алкоголь. Много. Бар. Танцы. Дым. Огромные, бесформенные клубы дыма. Работа. Мысль пронзила алкогольный туман, острая и безрадостная. Мне надо на работу. Вне зависимости от того, что я чувствую.
С трудом оторвавшись от подушки, я огляделась. Ксюша храпела, сбившись в комок. Я пошатываясь встала, моё тело было чужим, непослушным. Надо переодеться. Воняю баром, потом и дымом. В офисе так нельзя. Я наклонилась к своей сумке, и мир накренился. Нащупала пачку сигарет. Руки дрожали. Прикурила прямо в комнате, у открытого окна. Глубокая затяжка вонзилась в лёгкие, и голова закружилась с новой силой, потемнело в глазах. Но это было хоть какое-то, знакомое ощущение в этом хаосе.
Спускаясь по лестнице, я цеплялась за перила. Села в машину, положив голову на руль. «Ты не в состоянии вести. Это самоубийство», — шептал голос разума. Но другой голос, упрямый и отчаянный, твердил: «Надо. Нельзя сорваться. Нельзя дать им повод». «Им» — это Анне, коллегам, его молчаливому ожиданию.
Дорога домой стала адом. Свет фар встречных машин резал глаза, каждый поворот вызывал приступ дурноты. Несколько раз я резко дёргала руль, уходя от столкновения с бордюром или другой машиной, сердце выскакивало из груди. Я ехала на морально-волевых и животном страхе.
Наконец, я въехала в наш двор. Время, кажется, было около часа дня. Я вылезла из машины и, пошатываясь, направилась к дому. Накинула капюшон худи, натянула его пониже на лоб, пытаясь скрыть опухшее, бледное лицо и мутные глаза.
Тихо открыла дверь и попыталась проскользнуть на второй этаж. Лестница казалась Эверестом. Я уже почти добралась до своей комнаты, когда дверь напротив — Стаса — резко открылась.