Выбрать главу


Я покраснела. Смущение, жгучее и неожиданное, залило щёки. Я отвлекла взгляд, но он снова поймал его.


Он слегка отстранился, изучая моё лицо.

— Начальники отделов до сих пор в лёгком потрясении. Им, видимо, потребуется время, чтобы осознать, что их отчитала моя… студентка. Но, — его голос потерял игривые нотки, стал серьёзнее, — была ли в этой железной леди… моя Саша? Или она спряталась так далеко, что даже я не найду?


Он не дал мне ответить. Его губы нашли мои в поцелуе. Это не была нежность. Это был захват. Властный, глубокий, с требованием ответа. В нём был вкус кофе, долгого перелёта и той самой, неутолённой скуки. Когда он отпустил мои губы, у меня перехватило дыхание.


В следующее мгновение он легко поднял меня и усадил на край своего массивного стола. Бумаги шуршали подо мной. Он встал передо мной, упёршись руками в столешницу с обеих сторон от моих бёдер, заключив меня в клетку из своих рук и своего тела. Его лицо было теперь совсем близко. Ни тени улыбки. Только напряжённая, пристальная серьёзность.


— Итак, — сказал он тихо, но так, что каждое слово отдавалось эхом в тишине. — Последний шанс. Не хочешь ли ты ещё что-то мне сказать, Сашенька? Что-то, о чём я, возможно, не узнал от твоего брата или по служебной почте? Что-то… о том, как ты на самом деле провела эти два дня?


Его взгляд, непроницаемый и тяжёлый, бурил мне душу. Он знал. Не всё, наверное, но достаточно. И он ждал, чтобы я сказала это сама. Ждал признания. Ждал, чтобы та стена, которую я выстроила, наконец рухнула. И под этим взглядом, в этой ловушке из его рук, вся моя выдержка, вся моя «взрослость» рассыпалась в прах. Оставалась только я — виноватая, испуганная, безумно соскучившаяся и до смерти боявшаяся его осуждения.


Я сидела на холодном столе, зажатая между его руками, как бабочка в коллекционной коробке. Его взгляд, тяжёлый и всевидящий, сканировал меня. Я знала — он уже всё выяснил. От Стаса, от Анны, может, даже от Ксюшиной мамы, черт знает. Но ему было важно услышать это из моих уст.


Я глубоко вдохнула, глядя куда-то в район его галстука.

— В день, когда ты уехал, мне было… невыносимо грустно. Я поехала к Ксюше. Ей тоже было паршиво. И мы… — я сглотнула, — мы напились. И покурили. Поэтому на пары мы, естественно, не пошли.


Я почувствовала, как его тело напряглось, хотя он не пошевелился. Его взгляд стал острее.

— «Естественно», — повторил он, и в его голосе зазвучала опасная мягкость. — Объясни мне логическую цепочку: грусть — алкоголь — сигареты — пропуск пар. Причём здесь вообще пары, Багинская?


Его вопрос, заданный таким ледяным, профессорским тоном, заставил меня ёкнунуть. Но отступать было некуда.

— А при том, что когда всё внутри болит, думать о каких-то там сопряжённых величинах или свойствах сплавов просто… невозможно! — выпалила я, наконец подняв на него глаза. — А на следующий день… от тоски, от одиночества и от похмелья мы с Ксюшей поехали в бар. И пили. До самого утра. Так что на пары, опять же, не получилось пойти.


Я увидела, как его брови медленно поползли вверх. В его глазах отразилось не столько осуждение, сколько искреннее, почти театральное изумление.

— Позвольте уточнить, — произнёс он с преувеличенной вежливостью. — Первый день: запой из-за грусти. Второй день: запой из-за тоски, одиночества и последствий первого запоя. И оба раза — в ущерб учёбе. Логика железная. Блестяще.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍


В его голосе звучала такая концентрированная саркастическая язвительность, что мне стало одновременно и стыдно, и смешно до слёз. Я опустила голову, чтобы скрыть предательскую улыбку.

— Ну, если коротко, то… да. Это все мои подвиги за время твоего отсутствия, — пробормотала я.


Он секунду молча смотрел на меня, потом кивнул, один раз, коротко и деловито.

— Принято к сведению. Прекрасная эффективность: два дня — два запоя. Прямо график соблюли. — Он разжал руки, освобождая меня из импровизированной клетки. — А теперь план действий. Сейчас ты ложишься отсыпаться. На диване. Никаких телодвижений. А вечером я тебя бужу, и мы вместе отправимся к тебе домой.


Я замерла, только что начав слезать со стола.

— Домой? Зачем? — спросила я, и в голосе прозвучала неподдельная тревога. Дом — это Стас, это вопросы, это необходимость как-то объяснять своё состояние. Это было последним, чего я хотела.