Я подняла на Вадима взгляд, полный вызывающего отчаяния, и буркнула, глядя куда-то в пространство между ним и Стасом:
— Ну что ж… раз уж ночевки все отменяются и вообще режим как в кадетском корпусе, тогда я так и помру девой Марией. Можете начинать готовить мне венец из белых цветов.
В кухне на секунду воцарилась гробовая тишина. Потом Стас фыркнул, пытаясь подавить смех, и отвернулся к окну, плечи его слегка тряслись.
А на лице Вадима, которое секунду назад было каменной маской строгости, мелькнула та самая, стремительная, как вспышка, ухмылка. Она осветила его глаза, сделав их на мгновение молодыми и почти беззаботными.
— Дева Мария, — повторил он задумчиво, как будто пробуя это словосочетание на вкус. — Интересная параллель. Только, насколько мне известно, у неё всё же был один довольно значимый инцидент, закончившийся рождением сына. Без ночёвок, впрочем. Так что прецедент есть.
Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в мой воспалённый мозг.
— Что касается твоего… девственного статуса, Багинская, — продолжил он, и его голос приобрёл привычные, бархатисто-опасные нотки, — то его сохранность или утрата никак не зависят от ночёвок как таковых. Они зависят от моего решения. А моё решение, на данный момент, — не спешить. Потому что я не намерен совмещать процесс твоего сексуального просвещения с реабилитацией после запоев и разбором академических хвостов. Это непрофессионально.
Он отпихнулся от тумбы и сделал шаг в мою сторону.
— Так что можешь убрать этот мученический взгляд. Твой «венец» в полной безопасности. По крайней мере, до тех пор, пока ты не научишься отличать педаль газа от педали тормоза в трезвом виде и не сдашь все долги по физкультуре. Согласись, не самый романтичный фон для дефлорации.
Стас, больше не в силах сдерживаться, рассмеялся вполголоса.
— Блин, профессор, я почти начинаю жалеть сестру.
— Не стоит, — парировал Вадим, не отводя от меня взгляда. — Ей нужна чёткость. А не жалость. Всё ясно, «Дева Мария»?
Я сидела, покрасневшая от смеси ярости, невероятного смущения и какой-то дурацкой, предательской улыбки, которая рвалась на губы. Он обезоруживал. Своей логикой, своим спокойствием и этой чёртовой способностью превратить любую мою истерику в абсурд. Я могла только кивнуть, не в силах вымолвить ни слова. Проигрыш был тотальным, но почему-то… не таким уж страшным.
Приговор был вынесен. Железобетонный и обжалованию не подлежащий. Вадим посмотрел на часы.
— Мне пора, — заявил он, поправляя манжет. — Завтра рабочий день. И не только у меня.
Мы со Стасом последовали за ним в прихожую. Стас, уже без тени утренней ярости, с новым, уважительным пониманием в глазах, крепко пожал ему руку.
— Держи в узде. И… спасибо, что разобрался.
— Спасибо, что позвонил, — кивнул Вадим. — Дальше — моя зона ответственности.
Потом он повернулся ко мне. Я подошла, глядя ему прямо в глаза, пытаясь найти в них хоть щель в этой броне.
— Ну что… — начала я, пытаясь звучать дерзко, но голос выдал неуверенность. — Поцеловать-то на прощание хоть можно? Или это тоже теперь по графику и с обоснованием?
На его губах дрогнула та самая, едва уловимая ухмылка.
— Поцелуи не входят в список санкций, Багинская, — сказал он, наклоняясь так близко, что я почувствовала его дыхание. — Но и не являются поощрением. Считай, нейтральная территория. — Он быстро, почти небрежно, коснулся губами моего виска. — Спокойной ночи. И помни расписание. Особенно на завтра.
И он ушёл, оставив в прихожей запах его парфюма и чувство полной, тотальной зависимости. Я побрела к себе в комнату.
Новая жизнь
Утром меня разбудил не будильник, а настойчивое трясение за плечо.
— Саш, подъём.
Я открыла один глаз, увидела Стаса и накрылась одеялом с головой.
— Ты нормальный? Мне ко второй паре. Отстань.
— Это не я, это — распоряжение свыше, — прозвучал его голос из-под одеяла. — Вадим звонил. Просил передать, что у тебя первая пара сегодня — физкультура. И чтобы ты не вздумала её пропускать.
Он вышел, хлопнув дверью. Я лежала, переваривая информацию, а потом со стоном вылезла из-под одеяла и швырнула вслед ему свою подушку. Она мягко шлёпнулась о дверь. Бакс, дремавший на коврике, насторожил уши и посмотрел на меня укоризненно.
И тут на меня накатило. Полное, беспросветное осознание. У меня ничего не осталось. Денег — только на проезд и сникерс по скидке. Машины — нет. Возможности уехать куда-то на ночь — ноль. Да и гулять просто так — теперь под большим вопросом. А в довершение всего — эта проклятая физкультура! Мучиться одной в таком унизительном положении было невыносимо.